borntwice

ВРЕМЯ
I grow old.....I grow old.....
I shall wear the bottoms of my trousers rolled.
Shall I part my hair behind? Do I dare to eat a peach?
I shall wear white flannel trousers, and walk upon the beach
I have heard the mermaids singing, each to each.
I do not think that they will sing to me
T.S. Eliot, from the Lovesong of J. Alfred Prufrock

I

Уважаемый г-н Б....!
Мы, группа известных Вам художников…
Время истекало сладким запахом красок через щели в полу старого доходного дома. Оно растрескивалось в паутинный узор по потолку, длилось трещиной далее по карнизу и вырывалось за пределы пространства, ограниченного крепкой кирпичной кладкой.

что рады сотрудничать с Вами в любой удобоваримой для Вас форме: выставка-продажа наших работ в штате…

Свежеструганные толщенные сосновые доски белели в сумраке. Столетние сосны были высажены во времена правления то ли Павла, то ли Александра I. И вот теперь, через 200 лет пойдут.… Куда? На дачу или в печь (камин?!) красномордого прораба.

Учитывая тот факт, что мы не представляем какую-то одну галерею…

Стены, оклеенные тонкой белой бумагой, пожелтевшей под лучами солнца, бившего в окна с раннего восхода и почти что до заката благодаря тому, что окна выходили на юго-восток, дышали безмятежностью и равнодушием ко всему происходящему.
У двери ворохом лежали старые газеты, какие-то свертки. Банки, бутылки были беспорядочно свалены в картонный ящик. Рядом валялся кулек с почти до конца выдавленными тюбиками краски, являя собой прекрасную инсталляцию. У стены в углу стояли прислоненные и повернутые лицом к стене холсты. Много холстов. Под потолком в самодельном абажуре висела уже никому ненужная, огромная колба лампы – свет был давным-давно отключен, несмотря на все ухищрения местного монтера-любителя, ранее умудрявшегося в течение нескольких лет подключаться к каким-то "жилам", что позволяло не только освещать, но и обогревать всю коммуну таких разных и таких никому ненужных судеб.

…наши работы, такие разные и, все-таки представляющие определенное направление в современном искусстве, могут оказаться вполне востребуемыми на североамериканском рынке…

Солнце цвета краплака, медленно садившееся за позолоченный купол собора, уже не грело. Ноябрь, как-никак. Он сдувал последние листья с мостовых, поднимал их уже искрящихся первыми кристалликами инея в воздух, бросал оземь и гнал куда-то дальше, иногда заглядывая в сумрачные подворотни и бросая там на произвол дворников скрюченные бурые останки осеннего пиршества красок.

Как ни странно, но в ванной комнате из крана продолжала капать вода, все еще бродившая по трубам. Стены, выкрашенные черно-зеленой масляной краской, пахли сыростью и печалью. Старый медный кран временами издавал урчащие звуки, как будто старый брюзга хотел напоследок окончательно испортить настроение своим бессмысленным ворчанием. Господи, ну почему бы ему ни вспоминать прекрасные тела молодых нагих женщин и мужчин, которые нежились в этой ванной в водах, вытекавших из его медных и когда-то невозмутимых уст, или смех малюток, которых молодые родители купали в первых купелях, бросая "на счастье" золотые перстни отцов или сережки бабушек. Так нет же, он все ворчал и ворчал о том, как всякими нечистотами засоряли его некогда белоснежную ванну. Он не мог простить людям то, как ему всю жизнь крутили голову, заставляя поворачиваться то в одну сторону, то в другую. Он вспоминал нерадивых слесарей, которые своими жуткими железными "клешнями" столько раз норовили выкрутить его, выдернуть из места, к которому он прирос намертво, как трехсотлетний дуб, вросший своими корнями в почву, из которой вырвать его мог либо ураган, либо он мог быть срыт вместе с самой поляной, на которой рос.

…оборотливых ребят, что успели занять "не свои места", просто вышвыривают, и они остаются без работы, с трудом находя новую, либо вообще ничего не находя, подаются в “ассоциации” рекитиров…

В парадном что-то громыхало, низвергалось. То ли двери снимали, резные, дубовые (таких практически в городе в старых домах уже не осталось), то ли медные ручки с них вырывали "с мясом". Дом весь сотрясался и дрожал, но не от землетрясения или оттого, что его разбирали. Он дрожал от возмущения. Прожив почти что сто лет, пережив две мировые войны и три революции, множество всяких бед, пожаров и катастроф, он еще никогда не переживал такого надругательства - оконные рамы, прекрасные дубовые арочные рамы, обрамление его очей, выковыривали ломиком и сносили вниз, где они грудой валялись на земле у забора до тех пор, пока к ним не подъезжал какой-нибудь прохиндей на грузовике и не увозил куда-то вдаль, петляя по улицам и переулкам старого города, как бы заметая следы преступления. Дом дрожал как парусник на ветру, стоящий на якоре в опустевшей гавани.

Мы провели пару дней в Иерусалиме, ездили на Мертвое Море, поднимались на Массаду. Затем проехали по Иорданской Пустыне на джипе по бездорожью. Ездили на Рождество в Назарет. Проехались вдоль границы с Сирией и Ливаном. Посетили сероводородные источники у Голланских Высот и купались там…

В туалете заухало, как будто в огромном старом лесу закричал филин. Слава Богу, в последнее время благодаря тому, что удалось наладить водоснабжение, дом не был пропитан запахом сероводорода, от которого какое-то время не было спасу. Иноземцы, забредшие сюда в целях покупки по дешевке настоящих шедевров, с трудом задерживали дыхание, стараясь не вдыхать ароматы разрухи и нищеты. И купленные работы уже не казались им такими шедеврами. Но деньги исчезали в карманах испачканных краской джинсов, растянутых самовязаных кофт или в каких-то немыслимых кошельках. И они, люди западные, воспитанные, глотали эти запахи миазмов вместе с какой-то детской обидой неведомо на кого. Позже, разворачивая покупку в своих апартаментах – шикарных, богато и со вкусом обставленных квартирах, содержать которые многие из них никогда бы не смогли у себя на родине, – они уже забывали и запахи, и все сопутствующие их покупке обстоятельства, а просто наслаждались великолепием красок, форм, сюжетов, и прочее, прочее. Лежа в ванных с джакузи они представляли, как будут развешивать эти работы у себя дома, показывать друзьям и называть смехотворно низкие цены, за которые им удалось приобрести эти шедевры. Они прятали свои приобретения за двойными, массивными дверями своих временных квартир до того момента, когда Air France или British Airlines унесут их вдаль от этого странного города с его странными обитателями и не менее странными художниками.

Поэтому все иностранцы удивлялись моей свободе поведения. А если бы они знали, сколько раз меня таскали гэбэшники…

За огромной черной бронированной дверью раздалось посапывание. Дверь эта осталась от бывших жильцов, обретающихся в новых стандартных квартирах. Уже незапертая на замки дверь открылась. За дверью стоял странного вида молодой мужчина в темно-сером дорогом, но сильно помятом пальто, как будто он имел обыкновение в нем спать, в круглых металлических очках a lá Lenon, с толщенной папкой под мышкой и мобильным телефоном в правой руке. Он что-то начал говорить довольно бегло по-русски, но с жутким акцентом, выдававшем в нем болгарина. Из его путаной речи можно было понять, что его направил сюда один его друг, журналист-испанец. Что тот купил здесь прекрасные вещи, и он, болгарин, тоже собирается вскоре покинуть этот край, но не хочет уезжать из страны без "работ той же кисти". Визит был совершенно некстати. Припоминалось что-то из разговора с одним клиентом, что действительно его друг-болгарин хотел бы что-то приобрести.… Пришлось впустить. Болгарин представился:

– Зориан Найт – дилер реальностей.

Последнее определение смутило.

Мир ... каким мы его знаем ...быстро меняется…Мы куда-то спешим. Сцена похожа на огромный включенный телевизор, в котором на каждом из каналов, конечно, что-то происходит ...Все, что происходит на сцене живьем… снимается камерами и воспроизводится на экранах ... раскрывая ту, другую точку зрения... открывая нам окно в ту, другую реальность... которая настолько же реальна, как и ЭТА, полагаемая нами единственной ...

Посетитель ступил в практически полупустую комнату. Пришлось приносить из далекой кухни, верней оттуда, что когда-то было кухней, старый табурет. И начался показ.

Полотна, стоящие у стены и повернутые к зрителю своей тыльной стороной, вдруг будто бы пробуждались. Но в сумеречном освещение, пейзажи и люди на них казались инфернальными, потусторонними. Тем не менее, последнее обстоятельство не вызывало у клиента негативной реакции, а скорей наоборот. Он даже прошептал что-то вроде:

Является кукла-Смерть и говорит кукле-Ироду: "Умри, Антихрист!"

Становилось как-то не по себе. Но покупатель вдруг остановил показ, сказав, что он берет "вот это, это и это полотно", указывая на обнаженные тела женщины в ванне и один пейзаж с татарскими домами где-то в Крыму.

Да, кстати, это по системе timeshare в RCI. Ты слыхал что-то про это? Это система дорогих курортов по всему миру. Ты покупаешь апартаменты в одном месте на определенный сезон. Можешь всю жизнь отдыхать там…

– Я прекрасно знаю Вашу страну. Я здесь живу уже шесть лет. Не хотелось уезжать без каких-то работ отсюда. – Проговорил болгарин.

У Зориана звонит мобильный телефон, и весь монолог он говорит в телефон.

Это Зориан. … Да что ты говоришь? И как вышло интервью? Погоди, не рассказывай, я увидел сон ... еще один ... в котором ты брала это интервью. Так вот, сначала он сказал, что был садовником в райском саду ... точно? Затем пообещал, что Антихрист послужит причиной его смерти... так? На концерте! Ну, вот видишь: у меня уже пророческие сны. Хорошо, дорогая, не волнуйся так…

В комнате становится совершенно темно. Свечка в старинном медном подсвечнике загорелась от зажигалки.

– Только деньги я смогу принести через пару дней, – не мудрствуя лукаво проговорил болгарин.

Наступила тягостная тишина. Кто-то постучал в дверь.

– Извините, это ко мне. Давайте отложим нашу беседу на эти "пару дней".

– Понимаете, мне должны перевести деньги на счет в банке. Сами знаете, как сейчас идет бизнес.

– Да-да, конечно. Приходите, когда деньги переведут. Всего доброго.

Вошел комендант дома, артистичного вида жуликоватый мужчина лет 40-45.

– Ну, так что, когда выбираемся? Пора, брат, пора.

– Да вот завтра, почему-то машина не пришла. Видать, машину не смогли поймать.

…и предстоящая поездка - разработать маршрут, заказать гостиницы, машину, тур-гайда на поездку в трудно доступные места, и т.д.

– А что с приемником-то, будешь забирать или как?

– Да чего там, берите. Он хороший, ламповый, корпус деревянный. Берите.

– Ну ладно, завтра, так завтра. Я и приемник тогда завтра и возьму. Договорились.

…слушала передачу RFI о поэте Довиде Кнуте. Иерусалимский университет выпустил его двухтомник. Стихи прекрасные, и я дома нашла кое-что…

Я, Довид-Ари бен-Меир,
Кто отроком пел гневному Саулу,
Кто дал Израиля мятежным сыновьям
Шестиконечный щит…

Комендант ушел вслед за болгарином. Подумалось: "Два сапога пара".

Из вороха газет выскочила мышка и побежала по диагонали комнаты, нисколько не смущаясь постороннего присутствия. Пришлось уже почти в полной темноте, не считая слабого света от фитилька свечи, ставить на место потревоженные холсты, включая отобранные болгарином работы. Времени на все оставалось совсем мало. Впереди, как всегда в таких случаях, – неизвестность. Снова поиски мастерской, снова ремонт. Привыкание к месту. А когда же работать?

Теперь всё наше свободное время направлено на подготовку к поездке. Обязательно поищу двухтомник.

Спуск по лестницам происходил наощупь, в кромешной темноте. Старые мраморные ступеньки лестницы по стертости могли конкурировать со ступеньками Акрополя в Афинах, по крайней мере, это их роднило, а в голове рождались какие-то неясные, смутные образы, воспоминания о пребывании в Салониках. Раковины на берегу...

Парадная дверь распахнулась, – и в легкие ворвался морозный, искрящийся от инея воздух. Мимо пробежали две девчонки в коротюсеньких лохматых шубках. Они над чем-то или кем-то заразительно смеялись. В воздухе рассеялся аромат свежести, мороза и озорства.

…What a pity that you fell ill and couldn’t go to Greece. Get better soon! Indeed, I"m back in Holland… It was a nightmare walking on the streets with her, seeing nice and beautiful Russian women passing by.

Захотелось забыть приход безумного покупателя, наглого коменданта несуществующей художественной коммуны, забыть о завтрашнем и последующих за ним днях, о деньгах, обязательствах, обещаниях, забыть обо всем, и просто бесцельно идти по этому древнему городу, глазеть на девчонок, красивых женщин, слушать обрывки их разговоров, бессмысленных и бестолковых, и оттого еще более привлекательных. Захотелось завалиться в какой-то ресторан или кафе, которых без числа расплодилось в помещениях бывших столовых, прачечных, химчисток, и пр. пр. Но вспомнилось, что денег в кармане только на то, чтобы завтра взять машину и вывезти все вещи в пока что воображаемую мастерскую.

Был очень хороший стол с закуской по-русски, обилием водки. И были пляски до упаду под 7.40 и т.п. Домой пришли около 6 утра.

Ветер становился все сильней, и на крыше погромыхивали листы неприкрепленной жести. Казалось, вот-вот один сорвется и полетит над темным городом ковром-самолетом, медленно и осторожно планируя между крышами домов, со свистом разрезая на миллиарды кристаллов студеный, хрупкий воздух.

Очень интересной была поездка в Монреаль - город красивый, как Париж (почти!), все говорят по-французски, гульня всю ночь - рестораны открыты, музыка играет, все веселятся...

Разоблачусь,
не снимая платья.
Платить буду я,
своею сутью,
своею кровью
и вечным “нельзя,
не положено”…
Все ложь,
все одолжено
У других времен,
других племен.
Мое племя –
без времени,
Без рода,
без земли.
Только угли
под ногами
да ночами
выжигают нутро.
Под утро
встаю с кругами
под глазами
и с именем
твоим на устах.
Вся в латах
брони непроницаемой.
Кукушка-пифия
бесстрастно считает
Остаток дён.
Порицающие смотрит пес.
Лес волос поредел,
поседел,
И утес
тянет под откос.
И в небе надел
уготован.
Путь исполосован
сталью колес.
Ребенок рос
и подрос
В мужчину
не по возрасту.
Я же сгину,
яблоко надкусив.
Все испью
и продлю
радость и боль,
мед и соль
расставанья:
– Прощай.
– До сви…
Дань я
Выплачу.
Все оплачу
Без платья,
в объятьях
другого.
Других…
Пока не утихнет
боль,
не затихнет
стих,
надиктованный
тобой.
2004 г.

Материализую твои руки
Из солнца лучей и ветра,
Из волн и веток
Этого лета.
Материализую твои губы
Из тополиного пуха
Из струй дождя,
Прохлады рассвета,
Жара полудня,
Мглы ночной,
Шепота трав:
- Любий, любий…
Материализую твою плоть
Из Вечности семени,
Проросшем сквозь Пространство
В меня и во Времени
Новым племенем,
Сильным, красивым.
Тобою во мне,
Любимый!

2005 г.

DEL MAR

Я сижу на берегу океана Тихого
Вокруг на мили нет никого,
Кто бы подошел и сказал:
– Давай знакомиться, слабо
Выпить по этому поводу нам, что ли?
Из итальянского кабачка под названием Mama Mia
Звучит что-то в исполнении Ринальдо Фолли.
Уже три недели в Америке,
На совсем другом материке.
Залив Мексиканский. Пляж.
Старушки японки, высохшие как морские коньки
Из сувенирного шопа, совершают вояж.
Говорят, их кошельки набиты так туго
Что может им позавидовать сам Хуго
Босс, (ну, точно, не Перро Росс!).
Но я то уверена, что это все сказки.
Солнце палит в феврале.
Разомлела: хочется любви и ласки.
Волна скатывается за край земли,
Как скатерть за край на круглом столе.
Бирюза манит погрузиться в нее
До колен, подбородка – и выше!
Но сижу на крыше
Какого-то дельмаровского мола.
Хочется ржать лошадью, мычать коровой:
Состояние такое, первобытно-копытное.
Понимаешь, что счастье быстротечно.
Оно хорошо, конечно,
Что такое досталось.
Так, самая малость:
Вдруг оказаться на самом краю Земли.
Господи, внемли
И прости мне мою глупость,
Упрямство и тупость,
Что сопротивлялась.
Одному тебе известно, сколько осталось
Или не осталось
Под солнцем дышать, бродить.
Тянуть нить
Клубка из пещеры в Вечность.
Взглядом окидываю бесконечность
Простора. Всякая история имеет свой конец.
Как грусть и радость сердец,
Как наполненность душ и стаканов.
Скоро вместо океана
Буду глядеть на воду в ванне
И дышать родным хлором
Вместо озона на крыше дельмаровского мола.
Душа падает в воздушную яму от восторга:
Коротка дорога
Длиной в n-ое количество миль.
Солнце, пыль,
Дождь и ветер…
Прекрасны встречи!
Еще лучше – расставанья:
До свиданья!

23 февраля 2005 г.
Del Mar, California

Любимый!
Я на краю Земли, в Сан-Диего,
Где, возможно, бывал дон Ортего.
Волны шумят, размах действительно океанский.
По воде детвора бегает мексиканская.
На расстоянии их тельца – не больше моего мизинца.
Представляю их хитрющие, смеющиеся лица.
Бордисты по волнам катят. И, не удержавшись, – бултых в воду.
Чайки местной горластой породы,
Кричат: – Берегись! Один смельчак по гребню волны:
Вверх-вниз, вверх-вниз.
Вертолеты армейские следят с воздуха за побережьем:
Мексика рядом: нищета, беднота, безденежье.
Вот и рвутся сюда по воде, по воздуху, под водой и по суше.
Господи, спаси их тела и души.
Рай для всех, как и ад один.
Но попасть сюда каждый рад еще при жизни,
Поклявшись вернуться Крезом, а также в верности жене и отчизне.
Ощущение свободы никогда не лишнее.
Лечу над океаном взглядом за чайкой.
Нет сил домыслить его размах. Отчаянно
Пытаюсь представить глобус. Увы!
На этой стороне Земли
У Тихого океана спать ложусь поздно.
А ты встаешь по-здешнему рано,
Ну, просто в темень, ни свет, ни зоря.
Тьма за окном – без фонаря.
Всю ночь ворочаюсь: дожди, молнии, гром.
По изгибу волны катит не наш с тобой дом…
По лучику дорожки серебристой
Во сне долетаю до Сан-Франциско
И обратно в Сан-Диего.
К тебе не скоро долететь-доехать.
Соль на камнях, на губах…
Один только взмах крыл: раскрылье волн,
Что льнут к берегу со всех сторон –
И дальше – к другому,
Да не к нашему. В эту сторону
Не плывут корабли
С нашего конца Земли.
Мысленно губами к твоему плечу припадаю:
Засыпаю…
23 февраля 2005 г.
San Diego, California

- Воспоминанье о тебе –
привкусом крови во рту после реанимации.
Воздух пульсирует в комнате
как пульс на моем запястьи.
В тебе преобладает,
как водится у мужчин, рацио.
В моей груди –
штормят тектонические страсти.
Сознанье налагает вето на все:
слова, движенья, прикосновенья, мечты.
Но нет всуе того,
кто имеет право запрещать мне видеть сны
О тебе. Сгусток ночи как ртутный шар –
катится, переливается. Дрожит
Твое лицо сквозь марево сновиденных чар
у самых губ моих. Пережить
Это нелегко даже во сне.
Дыханье жаркое сдержав,
Провожу рукой по твоим вискам, челу, спине,
Зубы стиснув, губы плотно сжав,
Чтобы от наслаждения не застонать,
Грудью приникнув к твоей груди.
Сердце колотится, пульсирует кровь.
Нежно шепчу тебе: – Войди…
Но это только сладостный сон.
Тело горит, корчится в огне.
Лоно влажное Земли: за окном дождь.
Брезжит рассвет на волне,
Падающей алым шелком на грудь
берега, остывшего в непроглядной ночи.
Силюсь снова заснуть.
Может статься, опять вдвоем
Отправимся в путь.
С тобой….

2005 г.

МОЙ ДОН ХУАН

Л.К.
МОЙ ДОН ХУАН, ВЫ У СЕБЯ, В СИВИЛЬИ.
МЫ Ж ЗДЕСЬ В КОРДОВЕ, СТЫНЕМ ПОД МИСТРАЛЕМ.
ПРОМЧАЛИСЬ МИМО РЫЦАРИ С ГРААЛЕМ:
ИМ НЕ ДО ДЕВ. В ПОХОД УШЛИ КАНАЛЬИ,
МОЙ ДОН ХУАН!

ПОД СТАТЬ ИХ СПЕШКЕ, ЗДЕСЬ ПРОМЧАЛИСЬ СЛУХИ,
ЧТО ВЫ ТЕПЕРЬ НА ДЕВ НЕ ОЧЕНЬ ПАДКИ.
СЛОЖИЛИ ШПАГИ, ПЛАЩ. И ГРЯДКИ
ВОЗДЕЛЫВАЕТЕ. ВСЕ У ВАС В ПОРЯДКЕ.
УЖЕЛИ ВЫ, ХУАН?

НЕ ВЫЗЫВАЮТ НА ДУЭЛЬ СУПРУГИ,
ВАС НЕ ВОЛНУЮТ ПЕРСИ, А ПОДРУГИ −
ПОБОЛЬШЕ ДРЕВНИЕ СЛЕЗЛИВЫЕ СТАРУХИ.
ЛАНИТЫ ИХ МОРЩИНИСТЫЕ ГАДКИ!
ОПОМНИТЕСЬ, ХУАН!

КАК ВЫ СМОГЛИ, КАК ВЫ ПОСМЕТЬ СУМЕЛИ
ЗАБЫТЬ МЕНЯ? ВЕДЬ БЫЛИ ВЫ У ЦЕЛИ!
Я ОТ СТРАДАНИЙ ПРОСТО ОНЕМЕЛА,
И ПЕТЛИ НА ВРАТАХ ВСЕ ЗАРЖАВЕЛИ
БЕЗ ВАС, ХУАН.

КОЛОТИТ НОЧЬЮ СТРАСТИ ЛИХОРАДКА.
С ДЫХАНЬЯ ЖАРКОГО, БЫВАЛО, ВСЯ ТРЕПЕЩЕШЬ.
БЕЗ ВАС − В ТОСКЕ ПРОХОДИТ КАЖДЫЙ ВЕЧЕР,
И КУТАЮ В ЛАХМОТЬЯ СВОИ ПЛЕЧИ.
ПРИДИ, ХУАН!

НЕТ, ДЕЛО НЕ В МЕХАХ, ЧТО ВЫ ДАРИЛИ:
МНЕ НЕ ХВАТАЕТ ВАШИХ РУК ГОРЯЧИХ
И ВКРАДЧИВЫХ ТЕХ СЛОВ. НЕЗРЯЧЕЙ
БРОЖУ КОРДОВОЙ СЛОВНО ДОН ЛАМАНЧЕСКИЙ.
ВЗГЛЯНИ, ХУАН!

АХ, ДОН ХУАН, Я ВСЕ ПРОЩУ, ВЕРНИТЕСЬ!
МНЕ НЕ ПОД СИЛУ ВЫСТОЯТЬ В СЕЙ СХВАТКЕ
СО СТРАСТЬЮ ЖАРКОЙ. СГИНУ В ЛИХОРАДКЕ
ПОКУДА ВЫ ВОЗДЕЛАЕТЕ ГРЯДКИ

ТАМ, У СЕБЯ, В СИВИЛЬИ.
АХ, ВЫ ЛИ ЭТО,
ВЫ ЛИ,
МОЙ ДОН ХУАН?!

Канем. Канем
Камнем,
Каплей
Карминной,
Ливнем,
Львиной
Слезой –
В пески сахары,
Светом фары,
Врезавшейся в столб,
В парапет.
Душой моею – в твое «Нет…».
Твоим «Нет» –
В мое отчаянье.
Молчаньем –
В тишину.
Тишиной –
В мое «Умру
Без тебя».
Твоим «Да».
Моим «Ведь навсегда!» –
В «Да».
Вода тает,
Высыхает,
Облаком витает.
«Брось хоть ком
Последний».
«Брошу».
«Спасибо тебе,
Мой…». Лошадь
Бьет по камню копытом,
Искру выбивает….
Лижет огонь дерево:
Ласкает….
2005 г.

Часы стучат, как молоток аукционщика:
– Продано, продано! Под кнутом погонщика
Дней тщета рассыпалась монистом житейских дел.
Закат серел, тот, что некогда рдел
Как щеки семнадцатилетней девчонки на морозе.
Жизнь прогромыхала через полустанок. В навозе
Куры копошились и гребли
В поисках еды. Как могли,
Возделывали землю крестьяне.
В полупустом или полуполном стакане
Стыл, подрагивая, жидкий чай.
Колеса катились по рельсам как бы невзначай,
Работая как чресла,
Трудящиеся без любви,
Как пружины кресел,
Стонущие сами по себе, не под теми, которые могли
Бы сидеть на них, если бы их пригласили сюда….
Как капает ночью из крана вода или тает слюда
Давным-давно выпавшего снега.
Как умирает никогда не наступившая нега
После несбывшегося акта любви.
Как таяли плывшие небом облака вдали
От полуденной жары позапрошлого лета,
Когда я была здесь, а ты где-то
Там, где рука огибала мыс не моего бедра.
И, как рукавом, прикоснулась ко мне беда,
Но миновала. Реки вода истекала животворящим потоком.
Но тело мое все вздрагивало под током
Той любви, где каждый сам по себе, врозь, один на всем свете!
Даже если все вокруг тебя – твои дети,
Даже если веселье, шум и гам.
Но я с ними всеми здесь, а ты с кем-то – там.
И числа им несть….
А я со своей уникальностью по-прежнему не с тобой, а здесь!
И невесть когда ты вернешься сюда,
Чтобы нежно произнести: - Да….

19.01.2006