It all started in 2007 when Clark 's wife wanted a nice piece of art to decorate a wall.


Voluntarily, Clark grabbed a camera, jumped in the water, and starting snapping away capturing the beauty and power of monstrous Hawaiian waves from the inside out.

" Clark 's view" is a unique view of the ocean that most will only be able to

experience safely on land while studying one of Clark 's photos.

Now with a camera upgrade and an itch to get that better shot, Clark has taken this on full time and has moved his office from land, to the inside of a barrel.



Since the recent stir of Clark 's work, his images have been run on the Today Show,

ABC World News Now, Nature's Best Photography, Paris Match(France), La Vie ( France ), Hana Hou (Hawaiian Airlines) magazine, Surfer magazine, Surfer's Journal as well as multiple publishers and newspapers in the U.S. and overseas.

These incredible images of waves in the Hawaiian Islandswere taken by Clark Little, the number one photographer of surf.


He is dedicated to photographing the waves and has published a selection of his best images.


He captures magical moments inside the tube as surfers say.

Никогда не увлекалась такими вещами, но этот сюжетец просто завораживает:)

Оказывается, это модное направление. А моя дочь танцевала так уже 15 лет назад! Надо найти запись и вставить.

23 января 2010
ОТ "оранжевой принцессы" до "королевы Червей"

В ходе выборов меня часто упрекали, что мои заметки из жанра политологии все больше уходят в жанр психологии. Особенно в этом плане мне досталось за "этюд" о Сергее Тигипко.

Тем не менее, в продолжение этой же темы я предлагаю свое видение личности Юлии Тимошенко. Сразу признаюсь, что политологии и здесь будет не так много.

Дело в том, что прошедшие выборы фактически оказались без политологического содержания, без политической "начинки". Настоящая политика - это всегда борьба идей, идеологий, принципов. Это сшивка смыслов, схватка различных политических программ, проектов и новаций. Ничего этого у нас не было.

У меня собственная версия, почему так произошло. Если очень коротко, то очевидные причины две.

Первая заключается в том, что "убийство" мажоритарного начала, или хотя бы сегмента, на выборах всех уровней тем самым убило громадный действующий механизм постоянного создания политического контента и сбора политического креатива.

Мажоритарщики всех уровней и всех мастей сражались между собой не только, а часто и не столько деньгами, сколько именно новыми или, по крайней мере, оригинальными идеями. Они, как пчелы (использую эту метафору, пока еще она в политике модна), сносили в общенациональный банк политических инноваций какие-то свои взгляды, представления и предложения.

Именно из этого громадного наработанного на выборах "банка" потом уже политики первого эшелона черпали свои программные предложения, свежие мысли или даже оригинальный политический стеб.

Сейчас этот "банк" пуст. Черпать неоткуда. Поэтому весь "креатив" и свелся к: "Вона - це Україна", "Моя мета - це добробут", "Нова індустріалізація" и т.д. и т.п.

То есть сама ситуация в очередной раз показала, что новое в политике выдумывают не политтехнологи, а сами политики. Но только тогда, когда они образуют достаточную критическую массу из тысячи тысяч конкурирующих особей.

Иначе говоря, пропорциональная система, убив многотысячную и многоярусную конкуренцию, попутно убила сам механизм создания политического креатива и выхолостила уже накопленную базу. Говоря аллегорически, был уничтожен "жесткий диск" всей операционной политической составляющей.

Кто-то сказал, что свобода, в отличие от надежды, изнашивается быстрее, если ею не пользуются. То же самое можно сказать о смыслах: если ими не пользоваться, они сжимаются, как шагреневая кожа, изнашиваются и исчезают.

Второй причиной, на мой взгляд, стало полное перенесение бизнес-идей и механизмов уже в политическую механику.

Уникальная особенность украинского бизнеса заключается в том, что, в отличие от всего цивилизованного мира, у нас кредиты берутся не под проекты, а под откаты. Это на Западе просят у клиента, берущего кредит, показать бизнес-планы и проекты, под которые он берется. А у нас просят показать процент отката, под который он берется.

Подобная парадигма полностью была перенесена в политическую плоскость. Практически все кандидаты в президенты просили у избирателей кредит доверия, в виде голосов, не под планы и проекты, - скажем, модернизацию экономики или геополитических блиц-кригов - а под элементарные откаты. Типа: ты мне голос, а я тебя 16 гривен доплаты к пенсии, 30 гривен к зарплате или 1000 гривен - в сберкассе.

Когда-то еще в советское время один из юмористов озвучил повестку дня колхозного собрания, которую он прочитал на дверях клуба в захудалом селе:

1.Пьянство тракториста Хоменко

2.Ремонт коровника

3.Разное: в т.ч. построение коммунизма

Примерно похожая повестка дня была и на нынешних выборах. Если свести ее к абсолютному сухому остатку, то она выглядела так:

1.Межигорье кандидата Януковича

2.Задержка пенсий кандидатом Тимошенко

3.Разное: в т.ч. построение Украины

Но беда в том, что до "разного" так и не дошли. Ни один из кандидатов не предложил свой проект развития, совершенствования быстрого и кардинального построения цивилизованной, эффективной и конкурентоспособной страны.

Да и зачем проекты, ведь есть откаты?!

Учитывая все это, о какой политологии или о какой политике можно говорить на этих выборах?

Мне остается психология, которая пытается заглянуть в сумерки душевного мира на уважаемых претендентов. Наверное, это было бы некорректно, если бы они были частными лицами. Но дело в том, что все они грозятся, что сумерки их души могут стать нашим сияющим миром.

Итак, Юлия Владимировна.

У меня, как у доморощенного "инженера человеческих душ", есть к ней всего два вопроса. Один касается источника ее непоколебимой и удручающей силы, а второй - причин проскальзывающей, но уже очевидной слабости.

Начну с первого. В чем сила, сестра?



Политик



На мой взгляд, главная составляющая силы Тимошенко заключается в том, что она одна из первых в Украине почувствовала вкус, страсть, непреодолимую тягу к политике в чистом виде.

Когда-то я уже доказывал, что весь украинский политический Олимп можно условно разделить на два лагеря: монетофаги и кратофаги.

Первые - это те, для которых деньги (финансы, капитал, состояние, собственность и т.д.и т.п.) являются целью, а даже власть всего лишь средством для достижения.

Вторые - это те, для которых власть это все, а даже деньги (финансы, капитал, состояние) являются лишь средством ее достижения.

В свое время у меня был способный студент, который став достаточно успешным бизнесменом, боролся потом за звание мэра Киева. Именно он преподал мне, своему бывшему преподавателю, замечательный урок. Я спросил у него, зачем ему, человеку, у которого вроде бы все есть для счастливой жизни, мэрское кресло? Он с заблестевшими от возбуждения глазами мечтательно ответил: "Вы знаете, вкус денег - это ничто, по сравнению со вкусом власти над людьми, у которых есть деньги".

Думаю, Юлия Владимировна одна из первых в Украине серьезных фигур, которая почувствовала невыносимую притягательность, непередаваемую изысканность и наркотический дурман этого вкуса.

Да, она первая, кто понял в нашей стране, что удовольствие, которое может доставить власть, неизмеримо выше, сильнее и острее, чем все удовольствия, которые могут доставить деньги.

Я с гибельным восторгом наблюдаю, как она проводит многочасовые совещания в Кабмине. Проводит всегда стоя, поскольку адреналиновые волны не дают ей спокойно сидеть в кресле. И вот она, маленькая и как бы хрупкая, лучится упоением и пафосом полной власти над сотней потных от страха здоровенных мужиков, каждый из которых весит и за сто килограммов, и за сто "лимонов".

Ради этого, конечно, можно пойти на любые испытания.

Думаю, что к простой и очевидной мысли о том, что власть сильнее денег, она пришла не сразу, но быстро.

Ведь были сильные учителя.

Был Павел Лазаренко, который управлял своенравными начинающими металлургическими и финансовыми магнатами Днепропетровщины, как оловянными солдатиками или деревянными матрешками.

Был Леонид Кучма, который преподал Юлии Владимировне главный урок в ее жизни, показав, что допотопная "сотка" связи на Банковой с Генпрокуратурой круче, чем новомодная электронная связь с банками в Швейцарии или Антигуа...

Короче, благодаря и позитивному, и негативному опыту Юлия Владимировна больше, чем кто бы то ни было другой в нашей стране, понимает, что в политике политик всегда побеждает бизнесмена. И именно поэтому она - общенациональный лидер кратофагов - пытается превратить в них и всю свою политическую силу.

Как ни странно, эту простую истину никак не могут понять ее главные оппоненты, хотя бы те же "регионалы".

Среди них ведь немало людей не чуждых спорту, и хотя бы по спортивной аналогии они должны понимать, что на ринге мастер спорта по боксу всегда забьет мастера спорта по борьбе, как на ковре последний всегда задавит первого. И именно поэтому их политическая сила "Регионы", являясь самой массовой и организованной в стране, тем не менее, постоянно в политике в роли "терпилы"-монетофага.

Если кто-то не верит в подобное разделение, пусть посчитает хотя бы механическое распределение депутатов в БЮТ и в "Регионах" по родовому происхождению. По разным подсчетам, в БЮТ около 20 % - выходцы из бизнеса, а в "Регионах" - около 50%.

Поэтому подытоживая этот блок, можно сказать, что Тимошенко непобедима в политике до тех пор, пока с ней не начнут бороться не бизнесмены, случайно оказавшиеся в политике для решения своих и чужих дел, а собственно политики - любящие, знающие и уважающие свою собственную стихию.

Дело-то в том, что у политиков в политике ставки всегда выше и длиннее, чем у бизнесменов в этой сфере. Последние могут поставить на кон максимум завод или телеканал, а первые - максимум страну и судьбу народа.

Женщина

 

 

Как-то очень давно в одной из статей я обронил такую фразу: мужчина, приходя в политику, оставляет на пороге свои принципы, а женщина - свой пол.

 И надо сказать, что я долго верил в истинность этой формулы, по крайней мере, второй ее части.

 Может быть, потому что в то время я больше занимался европейскими политическими проектами, и наблюдал, как тщательно европейские политесы скрывают свои вторичные половые признаки.

 Невозможно, наверное, представить, чтобы в свое время Маргарет Тетчер появилась на людях не в одном из двух своих рабочих костюмов, а, скажем, в стрейчах, которые ввергают сзади в шок, и прозрачной гипюровой кофточке, которая вызывает спереди трепет. Или, например, мамаша Меркель вошла в Бундестаг вся в рюшечках и с декольтированной мясистой бюргерской спиной.

 Нет, им никто это не запрещает, но есть какие-то неписанные, невербализованные правила, которые действуют сильнее и строже уголовных законов.

 Я называю про себя это "законом Хичкока". Как-то знаменитый киномэтр сказал, что кинематограф не умрет, пока в зале гасят свет. Имелось в виду то, что половина зала почти всегда юноши, сидящие рядом с девушками и ожидающие, что спутница, ставя попкорн в темноте, промахнется и положит руку ... ну, вы сами знаете куда. И много десятилетий уже спутницы не промахиваются, но юноши в кино ходят все равно.

 Так вот, теоретически много лет ожидалось, что, вопреки неписанным законам политики, в ней появится женщина. И одновременно в это никто не верил, как в шокирующий и ужасный моветон. А она взяла и положила... В смысле появилась.

 Юлия Владимировна оказалась первым, по крайней мере, в Европе политиком, который осмелился свои вторичные половые признаки сделать первичной, ударной политической силой. И это выглядело дерзко, ошеломляюще, захватывающе и необычно. Ну, как, скажем, если бы Виталий Кличко, заходя в Киевсовет, сразу начинал с апперкота вахтеру и заканчивал хуком в челюсть мэру.

 Впрочем, подобная дерзость Юлии Владимировны в выборе подобного политико-сценического образа, может быть, не только ее собственная заслуга, но и специфика украинской политической среды. Во всем цивилизованном мире политика, по стилистике и интеллектуальному дизайну, - это, как любит говаривать Збиг Бжезинский, "великая шахматная игра".

 У нас же, по стилистике, политика - это "азартная картежная игра". И это вносит радикальные нюансы во весь дизайн. Ведь трудно представить шахматистку на первенстве мира сидящую за шахматным столом в маленьком черном коктейльном платьице. Но легко представить такой персонаж за покерным столом, даже на том же чемпионате мира.

 И Юлия Владимировна абсолютно гениально воспользовалась этим пока еще незакрытым в нашей стране "окошком гендерных возможностей".

 И надо сказать, что на женский вызов Тимошенко не существует адекватного ответа.

 В Украине, да и в Европе, просто нет женщин-политиков, которые бы обладали таким сплавом очарования, дерзости и глумления над неписанными, да и писанными правилами и традициями. Изысканная вульгарность и утонченная пошлость Юлии Владимировны - это действительно абсолютное оружие, которое сложно парировать любыми рациональными аргументами и проектами.

 Она создала воистину убойный образ из гремучего сочетания женской миниатюрности и мужской бычьей воли, из грудного придыхания и скрытого истеризма, из явного сексапила и инфантильной жеманности, из вкрадчивого воркования и бескомпромиссной агрессии.

 Она фактически довела в политике до такого совершенства свою женскую форму, которую являет миру, что уже нет необходимости в содержании. Все равно после ее трехчасовых выступлений никто не говорит уже о смыслах, все говорят о макияже лица и брендах одежды. Никто не говорит о нюансах содержания, все говорят об интонациях и придыхании.

 Когда же последними штрихами своего безупречного политического китча Она сделала орнаменты из сердечек, тигрюлечек, косичек, то, как мне представляется, достигла топа, абсолютной вершины своего жанра. И в этом плане Она практически реализовала предостережение великого Гуссерля о политике, которая будет общаться с народом не смыслами, и даже не словами, а символами.

 Учитывая сказанное, можно смело предположить, что Она, безусловно, войдет в учебники по политической истории, политологии, сценического и актерского мастерства и цирковой пантомимы.

 Единственное, в чем здесь зарыта собака (или тигрюля) - это то, что этот выбранный Ею жанр относится к жанру принцесс, а не королев. Именно принцессам идет в плюсы все, что не прощается королевам - начиная от эротического жеманства, кончая скабрезным хихиканьем.

 Принцессы ведь - это стволовые клетки, то есть еще неопределившиеся монады государственной иерархии, которые всем могут подмигивать и всем давать надежду. И в этом их убийственная магия и умопомрачительное очарование.

 А королева уже специализированна в своей власти, закреплена за чем-то и в божественном альянсе с кем-то. Поэтому в принцесс можно влюбляться, а королевам только поклоняться.

 Когда любимица Тимошенко, Алла Пугачева, была принцессой, в нее действительно все влюблялись. А когда стала королевой эстрады - стали только отдавать дань уважения. Но это и правильно: любить безумно можно Арлекино, но когда он становится финдиректором цирка, что-то из образа уходит, и с ним можно разве что просто спать - за деньги или за карьеру.

 У меня есть одна знакомая, очаровательная корреспондентка-прикольщица с RTVi. Она постоянно всех шокирует кофточкой, на которой написано: "Принцессы какают ландышами". А вот королевы уже по-взрослому.

 Впрочем, мы уже переходим к другой теме. Это о слабостях.

 И так, задаем следующий вопрос. В чем проблема королевы?

 

 

Разорванная харизма

 

 

Совсем недавно психологи Гарвардского университета сделали открытие, касающееся так называемой "бинарной харизмы". Это когда два человека входят в такой психологический резонанс, при котором один усиливает сигнал, исходящий от другого, пока они вместе не разгоняют этот сигнал до немыслимой силы.

 Есть такие ущелья в горах, сам бывал в них, в которых причудливо стоящие скалы разгоняют твой шепот до громового звучания. И вот то же самое происходит у неких избранных пар.

 Как показывает практика, обычно такими парами бывают мужчина и женщина. Я отнес бы к ним, например, Бонни и Клайда.

 Помните, эта сладкая парочка - любя, чувствуя и дыша в унисон - разогнала свое бинарное мужество, дерзость и изобретательность до немыслимых высот.

 К такой бы паре я отнес, на определенном этапе, Саакашвили и Бурджанадзе. Ну, еще, может быть, доллар и евро.

Так вот, по моей гипотезе, невероятная харизма Тимошенко раскрылась до максимума, когда она встретила свою недостающую половинку - Виктора Ющенко.

 Так получилось, что, более десяти лет назад, я стал свидетелем их первого знакомства. Я тогда с изумлением наблюдал, как Юлия Владимировна, не признающая никаких авторитетов, всегда чувствующая свое внутреннее превосходство над любым собеседником, с восторгом и чуть ли не поклонением внимала каждому слову тогда всего лишь банкира. (Причем банкира в десятки, а может быть в сотни раз менее состоятельного, чем Она, на тот период, сама - банкирша и бизнесмен).

 Думаю, что Она просто в тот момент почувствовала, что встретила как раз ту недостающую часть своей харизмы, без которой Ей не стать политиком, а тем более лидером.

 Да, Юлия Тимошенко часто переоценивает свои силы. Но при этом Она достаточно адекватно всегда оценивает свой ресурс - и финансовый, и психологический.

 Думается, что уже тогда Она понимала однобокость и ограниченность своей ментальности "девочки городских предместий". Эта ментальность, безусловно, дала ей очень много.

 Например, острое, как опасная бритва, слово, без которого иногда нельзя было добраться от школы до дома без того, чтобы тебя не прижали неразвитой грудью к горячей батарее в загаженном подъезде.

 Умение принимать мгновенно быстрые и точные решения в быстро меняющейся босяцкой уличной ситуации.

 Способность блефовать перед соседками по улице и партам в марках одежды, бижутерии и косметики, чтобы тебя не считали изгоем, которая вьетнамские штаны выдает за аристократические левисы.

 Готовность в любой момент отбросить свои принципы, если они становятся источником угрозы, как ящеры отбрасывают свой хвост, если за него уже зацепился коготь врага...

 Да что тут рассказывать. Любая девчонка, выросшая в урбанистическом хаосе и бедламе, тем более в бурные "восьмидесятые" и разухабистые "девяностые", расскажет вам истории на десять мелодраматических сериалов.

 Так закалялась сталь неукротимых характеров большинства украинских бизнес-леди.

 Но со всем этим багажом, наверняка чувствовала Юлия Владимировна, можно стать банкиром, трубной или газовой королевой, но не политиком. Потому что политик - это символ страны, а не газовой горелки.

 А вот Виктор Ющенко-то и олицетворял недостающую половинку - связанную с абсолютно непонятной для Тимошенко и инородной патриархальной сельской ментальности.

 Есть гипотеза, что главное отличие между селом и городом заключается в том, что город живет по часам и минутам, а село - по рассветам и закатам.

 Город планирует свои дела помесячно и поквартально, а село - попогодно и посезонно. Когда в большом селе в центре вешали центральные часы, оно превращалось в маленький город.

 Я представляю, какое убийственное впечатление произвел на ЮВ ВАЮ, который, в отличие от многочисленных Ее помощников, не носил всякие "патики филипы" и "вашероны", да и вообще любые "котлы". Который величественно опаздывал на встречи на часы, снисходительно задерживался в принятии решений на сутки и недели. Для которого "перегорнуть м'яту" на даче значило больше, чем провести совещание по рефинансированию крупного банка.

 Причем Юлия Владимировна, выросшая в среде понтов и распальцовок, понимала, что вот это ирреальность, своеобычность Ющенко как раз не понты, а проявление незнакомой ей и аутентичной архетипу страны коренной ментальности.

 Короче, Она "попала", даже "залетела" на эту архаичную вневременность, абсолютный патриархальный эгоцентризм и селянскую несуетливость, связанную с фатализмом и верой в исключительность своей судьбы.

 Неслучайно, что именно после этого знаменательного знакомства Она ударными темпами выучила "солов'їну мову". Именно тогда Она на недоуменно-иронический взгляд ответила с легкой сумасшедшинкой: "Не питайте, мамо, чому заплетена коса". И к тому же перестала носить часы.

 Впрочем, зеркально "попал" в то время и ВАЮ, который, видимо, так же интуитивно искал свою индустриально-техногенную и урбанистическую ментальную половинку. Но не с медовым, а с терпким и будоражащим лимитным привкусом.

 Не знаю, хорошо или плохо то, что произошел разрыв их взаимной бинарной харизмы. Еще не знаю, полезно или вредно для общества то, что этот биумвират не стал правящим на долгие годы, а, может быть, и десятилетия, как это в принципе могло произойти.

 Знаю только, что этот разрыв был неизбежен.

 Поскольку условиями его сохранения могли бы быть только две невозможные, да и взаимоисключающие стратегии: Она вечно стирает у него белье, а в свободное от стирки время он послушно выполняет роль абсолютного подкаблучника.

 Так что произошло то, что произошло.

 Пока не исследованы все прецеденты "разрывов бинарных харизм", но что-то интуитивно мне подсказывает, что последствия здесь примерно такие же, как при хирургическом разрыве сиамских близнецов.

  В 33% - погибают оба, 33% - выживает один, 33% - выживают оба, но уже с ограниченными интеллектуальными и физическими возможностями, и только в 1% - все заканчивается благополучно.

 Не уверен, что с этой статистикой знакома ЮВ. Хотя даже если бы и была знакома - и с подобной статистикой, и с подобными аналогиями - я думаю, это бы ее не остановило.

 Она слишком привыкла выигрывать в любой ситуации у любых людей, чтобы понимать, что выиграть у судьбы за главным "карточным столом" значительно сложнее, если вообще возможно.

 И это первая проблема "королевы червей". Но есть и другая.

 

Синдром Мидаса

 

 

Любому политическому лидеру при реализации его целей необходим определенный строительный материал. Главным таким материалом выступают, естественно, люди - помощники, сторонники, спонсоры, избиратели и т.д. и т.п.

 Соответственно, сила любого лидера прямо пропорциональна его способности собирать критическую массу такого материала, а потом быстро доводить его до нужного качества и кондиции.

 И тут возникает большая собственно украинская проблема. Традиционно в цивилизованных странах, как правило, для реализации своих планов лидеру нужны люди одного качества и для достижения власти, и для реализации власти.

 У нас же, в родной Украине, как правило, для достижения власти, тем более, если используются специфические методы, нужны люди одного качества. А вот для оправления, реализации власти нужны люди совершенно другого качества.

 Долгие годы ЮВ оттачивала, шлифовала, доводила до совершенства свой безусловный талант, а может быть дар, почти мгновенного воздействия на людей. Многие из ее окружения могут привести сотни примеров, когда ей достаточно было посадить человека рядом с собой, взять его за руку, заглянуть глубоко в глаза - и от тут же менял свои взгляды, корректировал мировоззрение или просто отказывался от самим же названной цены за ГОК.

 Когда-то я по этому поводу написал даже целое полушутливое исследование - об использовании ЮВ шаманских сугнитативных практик для лоботомии и зомбирования сознания окружающих.

 Шутки шутками, но факт остается фактом - Она, подобно царю Мидасу, умеет одним прикосновением изменить взгляды, а значит и сущность, качество практически любого человека. Но весь вопрос в том, какое качество получается на выходе.

 Борясь за власть специфическими методами, ЮВ наработала следующий дар: людей пожилого возраста она легко превращает в фанатиков; людей зрелого возраста она также легко превращает в приспособленцев; ну а молодых одним движением косы - в завершенных негодяев.

 Повторяю, в наших условиях это изумительное сочетание возрастных качеств сторонников для прихода к власти. Но даже в наших условиях с таким качеством "биомассы" (любимый термин, который приписывают Ей) дееспособную и эффективную власть построить уже невозможно.

 И здесь, собственно, кроется секрет того, почему "королева Червей" так блестяща, результативна, эффективна и эффектна в оппозиции и так проблемна, некреативна и неинтересна во власти.

 Кстати говоря, я думаю, даже уверен, что ЮВ сама страдает от этого своего дара. И когда в ней просыпается та славная, смышленая и смешливая девчонка, мечтательная городская "принцесска", которая, обложив когда-то себя на диване книжками и конфетами в двухкомнатной днепропетровской хрущевке, мечтала изменить мир, сделать его добрым и гармоничным, ей становится жутко и страшно от своего таланта, от своего дара и своего характера.

 Она тогда пронзительно понимает, что "перекалила" свой железный характер, превратив его из гибко булатного в тяжеловесно чугунный; "перековала" свой дар воздействия на людей, который мог бы поднимать их до высот человечности, а опускает до инстинктов животных.

 Может, ей бывает также тоскливо от того бесконтентного сюсюканья, к которому свелось ее общение с любимыми "массами". И хочется порой себя изменить.

 Может, ей бывает горько от раболепия и подобострастия, с которыми ее гайдуки-миллиардерщики носят за ней вприпрыжку Ее ридикюль. И хочется порой их заменить.

 Может, ей бывает неуютно от пронзительного одиночества - ведь самое отчаянное одиночество возникает именно в окружении толпы фанатиков. И хочется порой стать самой собой.

 Наверное, та маленькая "принцесска", которая гнездится где-то в недрах души, протестует против всего этого. Но на нее строго "цикает" строгая королева: "Так надо, девочка моя. Закрой глазки и ушки, и думай о Батьківщине (партии)".

 Действительно, в это очень много вложено сил, времени, страсти. И можно ли повернуть назад? К тому же есть, как известно, "трудотерапия" - а труд (или даже его имитация), как известно, лечит от посторонних мыслей, да и от мыслей вообще. К тому же есть политика. Политика - это еще более сильный опиум для элиты, чем "религия - опиум для народа".

 Не знаю, решит ли она названные проблемы, как и не знаю - решаемы ли эти проблемы в принципе. Впрочем, это Ее королевские проблемы...

 И в заключение.

 Стылой декабрьской ночью я возвращался с позднего эфира радио "Эра". Вез меня пожилой, разговорчивый и, как все киевляне, иронично-всезнающий таксист. И вот на мосту Патона мы попадаем в абсолютный сюр. Ураган и ветер сорвал сотни, если не тысячи, белосердечно-червивых плакатов и бордов. Весь мост был усеян ними, как сплошным кардиологическим ковром. Старый дребезжащий "Опель" грязными колесами подминал под себя трепетные красно-кровавые символы. И вот мой просвещенный таксист сказал: "Данко, блин, вырвал свое сердце, чтобы освещать путь другим. А она другими сердцами выстилает путь себе".

 И вот это, наверное, сама главная проблема "королевы Червей".

 

 Читай здесь: http://www.vydrin.com/express/217117/

И началась обычная жизнь. Дома – пьянки, скандалы, драки, школа с непонятливыми учителями, друзья, курящие и пьющие. От этого добра Родьку тошнило всю жизнь: насмотрелся. Письма от Женьки приходили, нежные, короткие, сперва часто, но потом все реже и реже. Последнее он получил к Новому Году, с очень рассудительными, но теплыми пожеланиями любви, счастья…. И все.

Какое-то время он бегал к почтовому ящику как сумасшедший, потом перестал. Один раз напился с ребятами и чуть не попал под машину. Протрезвел и понял, что все, пора приходить в себя. И вдруг прочел объявление о наборе в цирковую студию на курсы жонглеров и клоунов. Пошел и остался там. И стал заниматься, и получать от этого удовольствие, не просто удовольствие, наслаждение. И появилась девчонка, из студии. И они занимались любовью. Но это не было любовью, а только так называлось.

И были даже выступления в их городке, потом в районном центре. А потом был республиканский конкурс, в столице. Но он еще не участвовал. Рано. Просто его и парочку других новичков взяли со всеми как группу поддержки своих конкурсантов, ну, и чтобы посмотрели, как и что, чтобы привыкали к гастролям, к взрослой жизни. И он обалдел от города, от количества людей, машин, высоты зданий, сумасшедшего движения, количества магазинов, всяких увеселительных заведений и церквей с золотыми куполами…. И от количества красивых женщин на улицах и на арене. Все участники и сопрвождающие жили в гостинице. И к нему в номер однажды вошла незнакомая и очень красивая женщина. И они тоже занимались любовью без любви. Это просто так называлось любовью. И женщина говорила с ним на одном, но ломанном языке, и он понял, что она иностранка. И он совершенно ошалел от этого. А она сказала, что заметила его на конкурсе, в цирке, когда он жонглировал в перерыве вместе со всеми на арене, что она хочет его пригласить в ее страну. Но он отказался, так как у него братья и сестричка, за которых он отвечает…. И они опять занимались любовью. И на следующий день тоже. И он видел ее в цирке, она была в жюри. А вечером она пришла к нему в номер, пьяная, опять с предложением поехать в ее страну. И опять он отказался. И опять была ночь, полная секса, а потом она оставила ему деньги, много денег. Сказала, что они ей здесь уже не понадобятся, что уже конец конкурса, и она едет домой. И что она его полюбила. И оставила ему визитку. Но он, не придав этому большого значения, забыл ее визитку в гостинице, когда выезжал. А денег, что она ему оставила, хватило на полгода. Он купил какие-то вещички себе, своим братьям и сестричке, просто тратил на ерунду…. А писем от Женьки так и не было…. И приближалось лето, лагерь, куда поедут его младшенькие. А он уже не знал, что ему делать. В его возрасте в лагерь уже не брали. В этом году, в конце, ему должно было исполнится шестнадцать лет, но выглядел он на все двадцать.

Родион стал совсем взрослым молодым человеком. Рослым с прекрасной фигурой и обаятельным лицом, он уже знал цену своим чарам и цену женским ласкам. Еще он знал, что женщины часто бывают несчастными и одинокими, как, впрочем, и мужчины, которые об этом только не говорят открыто, а просто уходят на луг, качаются в одиночестве там по траве и рычат как львы. В душе он оставался тем же Родькой.

Он ходил в цирковую студию и научился сносно жонглировать, и уже выступал с кое-какими номерами и репризами, пока еще у себя в городке. И вспоминал ту женщину, что звала его куда-то в другую страну. Зачем? Кто знает….

А Женька, рыжая королева, тоже не знала, как ей быть, ехать в лагерь или нет. Это были ее последние каникулы. Потом последний курс и выпуск. И все. А что это “все”, никому неизвестно.

В прошлом году, вернувшись, она безумно тосковала по Родьке, по его ласкам, по его запаху, по его голосу. Как-то, выходя из института, она столкнулась с молодым мужчиной, отдаленно чем-то напоминающим Родьку. Но это был взрослый, видный, хотя все еще очень молодой человек, в хорошем костюме, с солидным кожаным портфелем в руках. У нее возникло впечатление, что он только что вышел из машины, которая стояла у входа.

Он уступил Женьке дорогу, мягко улыбнувшись. И даже его улыбка напоминала ей Родьку. «Черт! Что это такое? Какой Родька? Чепуха, это серьезный мужчина, может быть даже преп», - подумала она и вышла стремглав из института. Но не могла забыть об этой встрече весь вечер.

А на следующий день, когда она шла на третью пару (первых двух не было), все повторилось, только в зеркальном отображении – он выходил, а она входила в институт. И опять мягкая улыбка, вновь напомнившая Родькину. «Черт! Черт! Черт! Это не Родька, не может быть им!» - злилась она сама на себя. – «Я скоро рехнусь, думая о нем! Пора приходить в себя. Этот мальчишка меня сведет с ума!»

Прошло какое-то время, и она больше не встречала этого молодого человека.
Но однажды вечером, в тот день был день рождения ее матери, Женька с огромным букетом роз, тортом и каким-то свертком стояла на улице недалеко от института, где она училась, и ловила машину – опаздывала на день рождения, гости должны были уже прибыть. Был час пик, и взять машину в городе было просто невозможно, такси в центр отказывались ехать, а остальные спешили по своим делам. Вдруг возле нее неожиданно остановилась синяя Volvo, водитель открыл переднюю дверцу и сказал:

- Садитесь. Вам куда?

За рулем сидел тот молодой человек, так напоминавший ей Родьку. От такого поворота Женька опешила.

- Извините, я ловлю такси.

- Такси сейчас просто нет в центре. Я хотел вызвать, не хотят ехать из-за пробок. Пришлось садиться за руль. А мне сегодня придется выпить, - сказал он и усмехнулся.

- Можно отказаться, - улыбнулась она и добавила: – Я боюсь, нам в разные районы.

- Говорите, куда Вам. Посмотрим.

Женька назвала адрес. Парень улыбнулся и сказал:

- Такое случается, но очень редко. Нам по одному адресу. Садитесь.

Женька села в машину, совсем ошалевшая.

- У Вас торжество? – спросил молодой человек.

- Да, юбилей мамы.

- Так-так. Вашу матушку случайно не Клавдия Михайловна звать?

Женьке становилось не по себе:

- Д-да, - сказала она заикаясь.

- А, значит Вы – Женя, - усмехнулся молодой человек.

– Я так и знал, что это Вы, когда встречал Вас пару раз. Колоритная личность, - сказал он и усмехнулся.

- Я ничего не понимаю, Вы что, Шерлок Холмс? – воскликнула Женька.

- Нет, упаси бог. Я преподаватель, преподаватель философии в Вашем институте. Просто, моя матушка и Ваша были подругами в институте. Когда я пришел сюда на работу, моя мама описала мне Вас и сказала, что Вы дочь ее подруги. И что второй такой нет во всем институте.

Он опять усмехнулся.

- Они недавно созвонились, - продолжил он, - и нас пригласили на юбилей к Вашей матушке. Вот и вся история. А еще я подумал, что Вы все равно не сможете сегодня взять такси, и решил на всякий случай подъехать к окончанию занятий. Вот, я честно признаюсь, я приехал за Вами.

У Женьки голова шла кругом от развития событий. Они ехали через город, забитый машинами, торчали на каких-то перекрестках в пробках, он давал задний ход. Они выбирались из одной пробки и попадали в другую….

- Итак, Вы знаете, что меня зовут Евгения. А как вас?

- Боже, как официально! Евгения! А меня Димон!

Женьке вдруг показалось, что он сказал «Родион». Она аж поперхнулась:

- Как-как? Что Вы сказали?

- А что, не нравится "Димон"? Так меня называют друзья. А вообще-то я Дмитрий Николаевич. Дмитрий Николаевич Шульгин.

- А, - успокоилась Женька, - Дмитрий Николаевич. Понятно. Хорошо, Димон, значит едем к нам на юбилей. Сейчас только позвоню маме, чтобы не волновалась, что я опаздываю.

И Женька набрала домашний номер телефона. Вскоре мать взяла трубку.

- Женечка, ты где? Уже все собрались.

- Мам, не беспокойся, я скоро, мы тут в пробке сидим, с Димоном.

- С каким таким Димоном? Что еще за Димон? У тебя вечно какие-то странные друзья. Это что, кличка?

- Не-а, это имя такое, – и Женька рассмеялась. – Мам, это сын твоей подруги, институтской.

- Как Вашу маму зовут? - спросила Женя, обернувшись к Димону.

- Таня, Татьяна Семеновна, - ответил Дмитрий.

- Мама, это сын Тани, Татьяны Семеновны.

- Вот это да! Где ты его нашла?

- Да это он меня нашел, - рассмеялась Женя. И услышала мамин голос, обращенный к кому-то:

- Тань, слышишь, твой Димон где-то нашел мою Женьку, и они уже едут сюда.

- Ну, дела! – услышала Женька, видимо, голос матери Димона.

- Мам, короче, мы скоро. Ждите. И Женька отключилась.

Маме исполнилось пятьдесят, и юбилей отпраздновали на славу.

С этого дня Димон довольно часто заезжал за Женькой после занятий, либо она ожидала его в институте, когда у него бывали пары. Слава богу, она философию сдала давным-давно и преспокойненько все забыла. Димон часто над ней подтрунивал, обещал довести ее до пересдачи, но этими шутками все заканчивалось. Хотя он был педантом, но умным, незлобивым и даже веселым парнем. Женька никак не могла представить, что он преп в ее институте, да не что-то там примитивное преподает, а философию.

Они стали ходить в театры, концерты. Иногда Дим, как Женька его теперь называла, приглашал ее в дорогие рестораны. Откуда у простого преподавателя, даже не кандидата наук, были такие деньги – дорогая машина, недешевая одежда, хорошая квартира в старом районе, рестораны и прочее – она только догадывалась. Димин отец, который давно разошелся с матерью, любил единственного сына и делал все, чтобы сын чувствовал себя комфортно в этой жизни. Чем занимался отец, Женька не знала и старалась не задаваться этой мыслью.

Однажды после похода в театр, и после театра - во французский ресторан, Дим пригласил ее к себе домой.

Она уже как-то заезжала к нему, совсем ненадолго, и ей очень понравился и дом с консьержем, и квартира, и обстановка. Все продумано и даже уютно. Женька сама жила в хорошей квартире со всеми новомодными прибамбасами. Так что удивить ее было трудно. А Дим и не стремился удивлять. Он привык так жить и не задумывался, что у кого-то может быть иначе.

Они сидели, слушали музыку, болтали, потягивая легкое французское вино – в продолжение вечера в ресторане – и Женька не заметила, как из гостиной они перешли в спальню, как она оказалась на огромной кровати, и как все произошло, что должно было произойти. К этому все вело.

Дим был ее вторым мужчиной. И ей с ним было хорошо, но не так, как там, на лугу, с тем мальчишкой. А она старалась не думать об этом и не вспоминать. Они стали по вечерам часто заезжать домой к Диму, и она стала у него оставаться ночевать. Мать нервничала и ожидала, когда же, когда Дима сделает Женьке предложение.

А тут подошел Новый Год. Женька в последний раз написала Родьке (боже, как это давно все было!), пожелав ему счастливой любви. И тут Дим сделал ей предложение, подарил кольцо, и они уехали на Рождество в Европу. Вернулись из Европы, и Женька переехала к Диму. А в марте отпраздновали свадьбу, надо сказать, скромную, были только родные и свидетели. Так они захотели.

Женька немного позже пригласила ребят из группы в кафе, домой не звала. Ее поздравили, надарили всякой чепухи, которую она отвезла в свою комнату в родительском доме и тут же забыла о ней.

И пошла обычная размеренная, теперь уже, семейная жизнь, ничем не отличавшаяся от той, какой они жили до свадьбы.

Парой они были прекрасной: оба высокие, стройные, красивые, Женька - с золотой копной волос, у Дима - прекрасные каштановые волосы и серые глаза. Оба со вкусом одевались, любили музыку, театр, рестораны. Родители обеспокоились, чтобы они не испытывали финансовых затруднений, и на их счета в банках были положены солидные суммы в иностранной и в национальной валютах. И у него, и у нее было много друзей, но все встречи с друзьями проходили вне дома. Они были современными молодыми людьми, без особых сантиментов относительно друзей и просто знакомых.

И вот подходило окончание четвертого курса, приближалась традиционная поездка в лагерь. И Женька никак не могла принять решение, ехать ей или нет. Ее новый статус говорил о том, что не следует ехать. Но ее тянуло, неотвратимо тянуло в лагерь со всеми, и Дим считал, что ей надо съездить в последний раз. Он не задавал ей никогда никаких щекотливых вопросов, как, впрочем, и она ему. Зачем? Она не рассказывала ему о Родионе. Она никому не рассказывала о нем. Не потому что стеснялась. При всей ее "современности" это чувство и все, что тогда было, ей хотелось сохранить только для себя.

Сессия была успешно сдана, и Женька решила ехать. Дим оставался в городе, так как ему предстояла работа в приемной комиссии. Он, правда, сказал, что сам ее отвезет на машине, но она его отговорила. Сказала, что хочет, чтобы все было как всегда. И уехала со всеми ребятами автобусом.


Они встретились у входа в столовую. Родион был окружен несколькими младшими ребятами, которые ожидали, когда впустят в столовую. Родион тем временем жонглировал мячами, по цвету и размерам похожими на апельсины. У него это так ловко получалось, что Женька вначале даже не поняла, что этот статный молодой человек так ловко и профессионально жонглирующий, и есть ее Родион, а когда поняла, что это он, то почувствовала, как у нее кружится голова и земля, как палуба парохода в шторм, уходит из-под ног.

Женька была уверена, что все уже позади, что не может этот мальчишка вернуть ее в прошлое, ее, замужнюю, обеспеченную женщину, муж которой философ, и не какой-то там старик, а красивый молодой мужчина.

Но вот Родион стоял перед ней в старых джинсах, бейсболке, с какой-то брезентовой сумкой через плечо, из которой он все доставал и доставал свои мячики. И вот их уже не четыре и не пять, а шесть, а вот уже семь, а он все продолжает доставать их и меняет фигуры жонглирования. И вот они летят со страшной скоростью, а он забрасывает их из-за спины, через локоть. И мальчишки, собравшиеся вокруг него, стоят и смотрят, разинув рты. И она стоит, разинув рот как эти мальчишки, и молит бога, чтобы ни один мячик не упал, чтобы он, ее Родька, не сделал ошибки, и чтобы мячики летали и летали, и чтобы никогда не прекращался этот радостный праздник….

И в какой-то момент он вдруг замечает ее. Сперва падает один мячик, а потом все разом осыпаются как град. Но он не расстраивается, а идет к ней с улыбкой во всю ширь лица. Он подходит к ней, пока мальчишки собирают его мячики и забрасывают в сумку, которую он им протягивает. И обнимает, и притягивает ее к себе, и целует. И все это так естественно, как будто так должно было быть и так будет всегда.

И она никак не может представить, что этот рослый молодой человек – тот же самый Родька, который четыре года назад едва доходил ей до подмышек, и все крутился возле нее, ходил за ней хвостиком, или шел с нею рядом, обняв ее за талию двумя руками, как это делают дети, когда им очень хочется идти рядом.

И вот они стоят на глазах у всего лагеря, у ребят и девчонок из ее группы, у начальства – и ни ей, ни ему нет никакого дела до них всех….

Открываются двери столовой, и все входят в нее, а они продолжают стоять без слов, глядя в глаза друг другу. Первой в себя приходит Женька:

- Родька, родной, как дела? Как ты был все это время?

И ей хочется сказать "без меня", но она проглатывает эти слова, понимая их бессмысленность.

- Хорошо, а как ты? Вижу, замуж вышла, - горько улыбается он и кивает на руку с кольцом.

- А ты артистом стал, - говорит она и кивает на сумку с мячиками.

Но ни один, ни другой не отвечает прямо на вопрос. Да и надо ли? И так все ясно.

- Пойдем обедать, - говорит Женька.

- Нет, не могу. Я уже не отдыхающий. Уже взрослый. Вот братишек и сестренку привез. Мне уже не полагается. В прошлом году был в последний раз.

- Да? – удивляется Женька. – Ну, пойдем, я с тобой поделюсь своим обедом. Ну, идем же.

- Заходи, Родион, - слышат они голос директора. – Заходи, пообедай со всеми. Всем хватит.

И они проходят в столовую, садятся за столик. А внутри уже привычный шум-гам. Голодная ребятня и студенты атакуют раздаточную. А Родька не может налюбоваться солнечным светом, который играет в золотой копне волос на Женькиной голове. Но вдруг неожиданно и как-то ласково он произносит, впервые так обращаясь к Женьке:

- Рыжая, рыжая, где же ты пропадала все это время? Я чуть без тебя не пропал.

- Я не пропадала, - в тон ему отвечает Женька. – Я пропала, пропала навсегда.

Но что она имела в виду, Родиону было неясно, как, впрочем, и ей самой. А в глазах у нее стоят слезы.

Они идут и берут обед, ставят подносы на столы и стоят, и смотрят, и смотрят друг на друга….

Потом начинается обычная лагерная рабочая суета с выяснением последовательности выполнения работ и того, кто и что будет делать.

Оказывается, как всегда, надо ехать в город за какими-то недостающими материалами. И Женька, как старшая, берет это на себя, но Стас уже не вызывается ей помогать. У него какие-то другие возникают дела, а Женька выбирает двоих второкурсников и неожиданно предлагает Родьке ехать с ними вместе. И он соглашается.

А вечером все тот же “первый костер” в этом году, и традиционная печеная картошка. И Женька ищет глазами у костра Родьку. Но его нет, нет нигде. И она понимает, что это все, конец. И сердце у нее падает в черный колодец, глубокий-глубокий, а глаза вновь заполняются слезами. И она не видит картошки, которую ей протягивают на веточке.

Она вскакивает и бежит через луг в сторону лагеря. У самого входа в лагерь стоит какой-то человек, но она его не видит, а бежит как ошалелая, и натыкается на него, и чувствует, как горячая волна нежности охватывает ее – это его руки, сильные, ловкие руки обнимают ее и привлекают к груди. И она чувствует знакомый и такой родной запах его кожи, и нежные губы припадают к ее губам. И он поднимает ее на руки, и бережно несет куда-то, куда уже не доносятся глосса тех, что остались у костра….

Рано утром Женька возвращается в лагерь, складывает свои вещи в рюкзак и выходит за территорию лагеря, чтобы больше никогда сюда не возвратиться.

Сессия подходила к концу. Оставался один экзамен, который, Женька знала, пройдет как всегда гладко. Проблем с учебой у нее не было. Она выбрала вуз и факультет – славянская филология – давным-давно, еще в седьмом классе, и как натура цельная, поступила сразу же, с первого раза, хоть и не была медалисткой. Подумаешь, ну, не была она отличницей по химии и физике! Ну, не ее это были предметы…. Зато по языкам, литературе, истории и, как ни странно, математике, у нее было все в полном порядке.

Она и не заметила, как прошли три курса, можно сказать, пролетели как один прекрасный день. И вот-вот она будет уже студенткой четвертого курса, затем пятого. И конец! Конец учебе! Хотя и родители, и в деканате поговаривали об аспирантуре, но она так далеко не загадывала. У Женьки таких планов пока не было. Куда спешить?

Высокая – метр восемьдесят с лишним – ладная, рыжая студентка с копной вьющихся медно-золотистых волос, с такими же медно-золотистыми ресницами и бровями, под которыми светились то зеленые, то рыжие раскосые кошачьи глаза, с розовыми полными губами и россыпью веснушек по щекам и на руках, она была любимицей преподавателей, в особенности, мужчин, и парней-студентов. Не было ни одного, кого бы не пробирала дрожь, и мурашки не бежали бы по всему телу, забираясь в самые интимные и потаенные его уголки при встрече с ней. Но редко, кто из мужчин решался подойти к ней с откровенным предложением. А те, кто решался, получали такой отпор, что второй раз желание на такие “подвиги” у них пропадало навсегда. Девчонки нельзя сказать, что не любили ее. Скорей побаивались ее авторитета, безаппеляционных оценок и этакого начальственного тона, хотя она никогда не стремилась занять какую-либо лидирующую позицию в студенческом коллективе.

И вот теперь, после сессии, чуть ли ни всей группой собирались отправиться в студенческий лагерь. Они ездили туда все три курса отдыхать и, одновременно, поработать. В этом лагере кроме студентов, отдыхали дети малоимущих местных жителей и дети из детского дома, и студенты были им вроде воспитателей. Дети липли к ним, привыкали за лето, и расставания были тяжкими, но все равно светлыми: все клялись, что на следующий год опять приедут и опять будут ходить с подшефными на речку, играть в волейбол, теннис, бродить по лугу, сидеть у костра и печь традиционную картошку, выпрошенную в столовке, ходить на дискотеки и плясать до упаду. Почти у каждого студента заводились “свои” подшефные, иногда по двое-трое. Некоторые даже переписывались с ними в течение учебного года….

У Женьки тоже был свой подшефный, “малоимущий” Родька, Родион. Чернявый как цыганенок, мальчишка был коренастый, веселый, смекалистый. В тот год, когда она поехала в лагерь после первого курса, он как увидел Женьку, так и остановился с разинутым ртом, глядя как зачарованный на копну медно-золотистых волос. Потом вдруг понял, что все смеются над выражением его лица, и, ничуть не смутившись насмешек, начал хохотать вместе со всеми. Но от Женьки больше не отходил ни на шаг. Мальчишке было двенадцать лет, он был не очень рослый. Но он старался по-детски обнять высоченную Женьку за талию, и делал это беспрестанно, где бы они ни оказывались вместе, и что бы в этот момент ни происходило. Ребята и девчонки подтрунивали над Женькой, если по какой-то причине Родька не оказывался рядом. А ей доставляло удовольствие рассказывать этому пацаненку всякие небылицы, вплетая в них отрывки из прочитанных книг и собственной жизни.

Родька был благодарным слушателем. Было видно, что им никто никогда не занимался. Ни школьным учителям, похоже, не было до него никакого дела, ни его родителям, у которых было то ли пятеро, то ли шестеро детей, и которые пили беспробудно.

Вот в прошлом году мальчишке исполнилось тринадцать лет, и Женька тогда привезла ему подарок – купила кроссовки. Она вспоминала его старые, видавшие виды кроссовки, и решила, что неприменно купит ему новые. Очень нервничала, когда выбирала, потому что боялась ошибиться размером. Но, как ни странно, угадала, хотя Родион очень вымахал в тот год, размер ноги был уже 42-й, над верхней губой появился черный пушок, и голос уже ломался. Он безумно обрадовался Женькиному подарку и пробасил застенчивое «Спасибо». А Женька расплылась в улыбке от удовольствия.

- А я боялся, что ты не приедешь, - вновь пробасил он.

- Да, как это «не приедешь», - рассмеялась Женька. – А кто меня будет обнимать и прижиматься?

Женька пошутила, но вдруг сама испугалась своей шутке, увидев, как Родька покраснел, и как его уши, просвечиваемые теплым июньским солнцем, загорелись алым пламенем. И тут до нее дошло, что Родька уже не тот смешливый пацаненок. Она вдруг увидела глядящего на нее молодого мужчину, оценивающего ее фигуру, лицо…. И Женькино сердце вдруг куда-то провалилось, глубоко-глубоко, да так легко и сладостно, как, пожалуй, еще никогда до этого момента. Поначалу это даже ее перепугало. Но испуг прошел, а сладостное ощущение осталось.

И вот сегодня новая встреча. Перед Женькой стоял рослый, худущий парень с черными волосами, собранными сзади в пучок.

- Привет, - сказал Родька густым, теплым голосом и рассмеялся. – Что, не узнала?

- Родька, это ты? – удивленно воскликнула Женька. – Ну, ты даешь! Так вымахал. В жизни бы не узнала, если бы встретились на улице.

Вечером был “первый костер” на лугу у реки, с традиционной печеной картошкой, гитарой и обменом прошлогодними воспоминаниями. Все оживленно вспоминали былые события, пытаясь перекричать друг друга, хохотали, в полном смысле слова, до упаду, падая спиной на еще не остывшую за вечер траву. Потом вдруг смолкали и сидели, задумчиво глядя на костер.

Вечер был теплым, звезды яркими, сверчки громкими, а Родькины руки горячими, когда он внезапно, но как бы по привычке, по-старому обнял Женьку за талию.

Сердце Женькино опять провалилось, а в груди стало тесно. Она почувствовала, что Родьку колотит дрожь, и у нее перехватило дыхание. Они сидели, обнявшись, не обращая внимания на подколы ребят и девчонок, а время неслось бешено вскачь в темпе стука их сердец. Родька неожиданно просунул свою горячую ладонь Женьке под легкую курточку и нежно начал поглаживать ей спину, плечи. Потом обнял ее двумя руками вокруг талии и притянул к себе совсем по-мужски. Женька почувствовала его дыхание, вначале у себя на щеке, потом у самых губ, которые сами по себе раскрылись для поцелуя. Пухлые Родькины губы нежно коснулись ее пересохших жарких губ, и она вдохнула совершенно удивительный, дурманящий аромат. Он нежно просунул свой язык Женьке в рот, и она со страхом почувствовала, как одновременно его рука оказалась на ее груди, не стесненной бюстгальтером. Было бы смешно надевать его здесь, на отдыхе. Хотя груди у нее были не миниатюрными, а довольно большими и тяжелыми.

Поначалу никто не заметил тех перемен, что произошли с ними в эти доли секунды, так как в этот момент началась раздача печеной картошки, которую из костра доставали веточкой и протягивали каждому, сидящему или стоящему у костра. Тут же начали разносить соль, взятую на кухне и насыпанную в пластиковый мешочек. И каждый загребал себе щепотку соли, посыпал на картошку и глотал слюнки в предвкушении того момента, когда картофелина остынет до такой степени, что ее можно будет отправить в рот.

Когда очередь дошла до Женьки и Родьки, Стас, сутулый и белобрысый Женькин сокурсник, протянул ей веточку с картофелиной, и Женька по его взгляду поняла, что он все видел и все понял. Стас был ее молчаливым вздыхателем. Молчаливым, потому что был почти на голову ниже ее и не решался ни на какие «военные действия» по отношению к ней. И вот сейчас он думал, что этот «сопляк», это «малое, черномазое ничтожество» позволяет себе то, о чем он, Стас, взрослый, по его собственному мнению, мужчина не мог даже и помышлять! Его душила злость, и он не протянул следующую картофелину Родьке, а дал ее Катерине, сидящей за Родькиной спиной. Катерина была такая же тощая, белобрысая девчонка как и сам Стас. Их можно было принять за брата и сестру.

- А Родьке? – с возмущением спросила Женька. – Ты не дал картошку Родьке.

- У него руки были заняты, - ехидно сказал Стас, но не решился ссориться с Женькой, и протянул Родьке следующую картофелину. Для себя же он сделал вывод, что совсем не обязательно быть легкоатлетом или баскетболистом, чтобы получить доступ к Женькиному телу.

- Да, ну ее, вашу картошку, - в сердцах сказал Родька и отвернулся, не взяв протягиваемую ему веточку с наколотой на нее горячей картофелиной. Его только что лишили большего удовольствия, чем эта картошка. Его руки все еще хранили тепло нежной шелковистой Женькиной кожи, а губы – аромат Женькиных губ, сладкий привкус ее упругого языка. Его язык все еще дрожал мелкой дрожью, храня память о проникновении в глубину тайны ее губ.

Женька с жаждой поглощала картофелину, сдобренную крупной столовской солью, но трепет ее тела не унимался, и она почувствовала непреодолимое желание, жажду, тоску по нерешительным, почти что детским Родькиным прикосновениям к ее телу. Детскими они были только по своей неумелости, неуверенности в том, что им будет дозволено пойти дальше. Но руки эти были уже крепкими, большими, сильными, с вполне густым темным мужским “оперением” выше запястья. Мальчишка как-то неожиданно возмужал за последний год. Это почему-то всегда происходит неожиданно….

Родька вскочил на ноги и, было похоже, собрался уйти.

- Родь, ты куда? Не уходи, иди сюда, - тихо позвала его Женька.

- Сейчас, не бойсь, я вернусь, - с улыбкой проговорил Родька. – Мне надо.

Он ухмыльнулся и пошел в сторону небольшой заросли. Свет от костра просвечивал сквозь редкие чахлые стволы деревьев и ветки кустарника, преломляясь в струе, которая с шумом оросила прошлогоднюю прелую листву и отсвечивала золотистым светом. Родька стоял какое-то мгновение без единой мысли в голове, потом, застегнув зиппер, резко повернулся и пошел прочь от костра.

На следующий день весь лагерь был занят делом: красили “рабицу” забора в зеленый цвет, подправляли кое-где ступеньки, равняли гравий на спортплощадках. Женька и Стас поехали в город за сетками для волейбольной площадки, настольного тенниса, баскетбольных корзин и прочим инвентарем.

Родька и еще несколько ребят болтались по лагерю, затем пошли играть в настольный теннис на старых столах, без сеток. Ракетки им выдали видавшие виды, старые, чтобы играли пока без сеток и не слонялись без дела. В этот день Родька был, что называется, в ударе и выигрывал партию за партией. Мальчишки злились, плевали сквозь зубы с яростью тут же, себе под ноги, сквернословили.

Перед обедом всем лагерем пошли купаться на речку. Разгоряченные, усталые студенты попрыгали в воду с еще неокрашенных катамаранов, которые облупленные стояли без дела у берега под солнцем и ждали своей очереди на ремонт. Мальчишки, тощие и уже давным-давно почерневшие под местным солнцем, бултыхались в речке, обрызгивая друг друга водным “веером”, ныряли под девчонок, хватали их за ноги.

Женька со Стасом вернулись из города какие-то чрезмерно серьезные, неразговорчивые. Все это сразу заметили, но, в принципе, всем до этого не было никакого дела, что там между ними произошло. Никто не задавал им никаких вопросов. Все знали, что Женьке задавать вопросы бесполезно. Можно по шее схлопотать. Разберутся сами, не маленькие.

По большому счету, всем это было по фигу, всем, кроме Родьки. Его душила злость и … ревность. Это чувство он испытал впервые. Он сам не понимал, что с ним, когда со злостью отбивал и резал подачи, колотил как бешенный по пластиковому теннисному мячику, выматывал противника неожиданными подачами, а в голове что-то крутилось, типа: «Я его убью, убью, если он к ней прикоснется!» Как он это сделает и как он узнает, что там было или не было между Женькой и Стасом, он не представлял. Но точно знал, что «этому доходяге» несдобровать.

В обед в столовке было шумно. Обед поглощали с аппетитом, всем хотелось добавки, но на раздаче предлагали только добавку горохового супу и перловку. Котлет лишних не было. А не помешало бы по парочке накинуть, смеялись ребята, и пили компот с толстыми ломтями белого наливного хлеба, свежего и ароматного.

После обеда на какое-то время в лагере наступила тишина: кто завалился поспать, кто пошел на речку, кто читал в беседке. Родька тоже завалился спать. Так ему было легче не думать о Женьке. Но и во сне она не отпускала его, выплывая из-за поворота речки вся в лучах солнца и с венком из лилий на голове. Она высовывала ему свой розовый язык, который становился вдруг длинным-предлинным и тянулся к нему, закопанному тут же на берегу по горло в песок. Он плакал от бессилия что-либо сделать, и слезы катились по лицу, высыхая под солнцем. А она водила своим языком по щекам, слизывая слезы, а потом попыталась силой открыть ему рот, хотя он сжал зубы и не давался. Но она что-то сказала смешное, и он расхохотался, разжав зубы. И тогда она всунула ему свой язык в рот. И вдруг он почувствовал, что задыхается. Он в ужасе проснулся и понял, что уснул лицом прямо в подушку. Подушка была мокрая от слез….

Вечером по случаю открытия сезона устроили дискотеку. Собрался весь лагерь. Музыка была шумная, дискотечная, била по мозгам, но никто не жаловался. Каким-то образом настроили цветовые эффекты, и танцплощадка осветилась разными лучами, которые бешено вращались, вырывая из темноты то угол столовки, то клумбы, то баскетбольную площадку. Лагерь веселился, шум был невообразимый.

Двое плясали на самом краю площадки, и эти двое были Женька и Родька. Им обоим давно не было так весело. Разгоряченные, они периодически взрывались смехом, останавливались, и с новыми силами начинали вновь плясать. Вдруг, в какой-то момент Родька притянул Женьку к себе, не в силах более справиться со своим желанием прикоснуться к ней. И она не противилась, а даже наоборот, вдруг прижалась к нему всем телом. В темноте никто ничего не заметил, а они внезапно остановились как вкопанные, затем начали медленно отходить вглубь территории, крепко держась за руки. За игротекой Родька нежно обнял Женьку и начал покрывать поцелуями ее шею, плечи, потом все тело, медленно снимая с нее блузку, расстегивая тонкую юбку, которая соскользнула на землю. И Женька предстала перед Родькой в одних “стрингах”. А он целовал ее груди, живот, бедра и, в конце концов, добрался до рыжего треугольничка, еле-еле прикрытого тонюсеньким лоскутком. Он медленно стянул с нее “стринги” и зарылся лицом в золото ее лона, в полном смысле слова теряя сознание от блаженства прикосновения к нему и тяжести в собственных чреслах.

- Родичка, милый, пожалуйста, не здесь, не сейчас, - послышалось ему сквозь вату затуманенного сознания. – Честное слово, все будет хорошо. Только не здесь. Давай пойдем на луг, к речке.

- Давай, - с трудом выговорил он.

И Женька ловким движением подтянула юбку, подняла с земли ”стринги”, накинула тончайшую блузку, и они бегом побежали к калитке, ведущей на луг. В тот же миг открылась дверь игротеки. В прямоугольнике света было видно, как кто-то из руководства лагеря вышел на крыльцо и начал вглядываться в темноту.

- Никого, - послышался мужской голос. – Показалось.

Они рассмеялись, зажав рты руками, и выскочили на луг. Луна вставала из-за холма, освещая луг и речку под горой и накрывая все серебряным покрывалом. Отбежав на довольно большое расстояние от лагеря, они рухнули в траву.

Утро было солнечным, теплым, полным счастья и надежды. Их отсутсвие если кто и заметил, то не подавал вида. Даже Стас, который демонстративно ходил в обнимку с Катериной. В столовке он пересел от Женьки за Катеринин стол, а Катерина преобразилась и из невзрачной дурнушки превратилась в очень милую озорную девчонку, которая все время прыскала смехом и что-то шептала Стасу на ухо.

И только хорошо присмотревшись, можно было увидеть, что Стас не выпускает Женьку из поля зрения и краешком глаз продолжает следить за всеми ее перемещениями по территории, “совершенно случайно” оказавшись рядом с ней то на баскетбольной площадке, то в речке, то у столика настольного тенниса. Там продолжались баталии, в которых Родька был чуть ли единоличным лидером, не считая нескольких Женькиных побед.

Женька с Родькой практически не расставались. Ночи были июньские, теплые, с туманами над речкой. Только под утро, когда начинало вставать солнце, трава покрывалась росой, они вдвоем, разгоряченные и полные любви, окунались в речку, а потом брели в обнимку спать в свои домики.

В лагере уже давно никто не следил за нравственностью обитателей, понимая, что невозможно наложить запрет на стремление к счастью и свободе.

Ни до, ни после они не испытывали большего счастья, полноты и радости бытия.

В августе Женька должна была уехать с родными отдыхать, но отказалась, когда они приехали за ней на своей машине. Отказ она мотивировала тем, что все разъезжаются с последней смены, и некому будет работать с подшефными ребятами, что было сущей правдой. Кроме нее и Стаса с Катериной никого из студентов невозможно было удержать в лагере на третью смену. А начальство приняло еще отряд детдомовских детей, и надо же было кому-то с ними работать.

Лето шло к концу, вечера становились прохладней, ночи были совсем холодными, и Женьке с Родькой приходилось все меньше и меньше испытывать радость обладания друг другом под звездами, а в домиках это было невозможно. Днем они отыскивали укромные местечки в рощице. Иногда заплывали подальше вниз по реке и находили какие-то скрытые от человеческого любопытства уединенные пляжи. Родька, который два месяца назад был еще девственником, оказался великолепным любовником, до одури нежным и внимательным.

И ему было совсем невдомек, как и почему Женька до встречи с ним тоже не имела мужчины. Он был страшно горд тем, что был ее первым мужчиной, ее, этой статной королевы в золоте короны ее волос. А Женька даже не хотела думать об этом. Так получилось, что этот мальчишка, фактически, еще ребенок, стал ее первым, долгожданным и желанным любимым. Она просто не торопила этот момент до встречи с ним. С ним ей было легко, спокойно и безумно хорошо. И баста.

Расставание было жутко грустным, тягостным, гнетущим. Они не разнимали рук во время всего “последнего костра”, ели картошку без соли, пополам со слезами и смехом сквозь эти слезы.

Потом исчезли и появились в лагере на следующее утро уже перед завтраком. Где они были всю ночь, никто не мог догадаться. А все было очень просто. Женька попросила ключи у медсестры от изолятора, и та, не задавая вопросов, дала ей ключи, попросив вернуть их до приезда директора.

Перед отъездом Женька заплела себе и Родьке “одинаковые” косички, “колоском”. Они ожидали приезда такси, которое должно было отвезти Женьку на станцию. Стас с Катериной уехали накануне, не побывав даже на “последнем костре”. И Женька, к счастью, должна была ехать в поезде без них.

Родька вдруг отлучился на минутку, да так и не вернулся. Женька села в такси сама, с трудом запихав в машину огромный рюкзак. От помощи водителя отказалась. Она понимала, что Родька специально ушел, чтобы не было душераздирающего прощания у всех любопытных на глазах с обещаниями писать и прочими глупостями.

А он убежал в луг и, катаясь по траве, рычал как лев, заглушая рык кулаками. Потом вернулся в лагерь, помог своим младшим братишкам и сестричке сложить вещи (они были тут же в лагере все лето, но в таких семьях дети очень самостоятельные, и Родька с ними встречался либо в столовке, либо когда они шли на речку или возвращались с речки с воспитателями). Всех местных детей усадили в микроавтобус, который должен был довезти их до жилья.

- Я ничего уже от жизни не жду, – сказала Эля и потянулась к тазику с мокрым бельем, вынимая оттуда детскую застиранную футболку.

Соседка, сорокапятилетняя расплывшаяся женщина с огромной, обтянутой ситцевым халатом грудью, с маленькими, глубоко запавшими глазами, цвет которых невозможно было определить, сидела тут же за покосившимся столом, подобрав под себя толстые отекшие ноги в комнатных тапочках и, грустно поджав губы, что-то невразумительное промычала себе под нос.

Эле показалось, что Надя ее не одобряет. Она повесила футболку на веревку и с остервенением закрепила ее старыми деревянными прищепками, которые надо было давно выбросить, так как от них на белье потом оставались грязные следы.

- А чего ты хочешь от жизни в сорок лет? – с вызовом в голосе наконец-то прошамкала Надя. Ко всем ее "достоинствам" у нее нехватало нескольких передних зубов, выбитых пьяным мужем.

- Чего? Внимания, любви, обожания, в конце концов!

- Ой, любви ей захотелось! – возмутилась Надя. – Да что это такое, твоя любовь? Мужик пьяный придет домой. Налей ему борща, картошки нажарь с котлетами, убери за ним, помой посуду. Детей накорми. Потом ложись с ним в постель. Если не уснет, то начнет приставать. Воняет от него, а ты молчи и ноги раздвигай. Тьфу, гадость эта твоя любовь!

Сказав эти слова, Надя сплюнула на землю и растерла плевок тапком.

- Вот она твоя любовь! – сказала Надя, показывал на то место, где только что был плевок.

– Нет ее, – в сердцах добавила она. – Ну, да ладно, я пошла.

Она махнула выразительно рукой, с трудом вставая. Ситцевый застиранный халат, обтягивавший ее расплывшееся от картошки и макарон тело, застрял между ягодицами. Она пошла к калитке, даже не поправив халат.

- Пока. Пойду. Еще малину полоть надо. Заросла. Всем до задницы. А мне больше всех надо, - проворчала Надя и хлопнула калиткой….

Эля уже пожалела, что произнесла эту фразу при Наде, простой замученной пьяницей-мужем и кучей детей заводской женщине. Они были соседями по садовому участку уже много лет, почти сверстницами. Каждая, много лет назад, когда получали эти участки, была еще молодой по-своему привлекательной женщиной.

До замужетва Надя была крепкой розовощекой сельской девахой, с тонким станом и высокой упругой грудью. Про таких говорили «кровь с молоком». Муж ее был городским, на много лет старше нее, более того, из интеллигентной семьи. Отец когда-то был дипломатом. Мать еще до революции занималась в Институте благородных девиц, из обедневшей дворянской семьи.

Николай, романтик по натуре, стал летчиком-испытателем. Еще в армии начал пить. Поэтому и уволили в запас.

После увольнения пошел на завод. Вот там и познакомились. Понравилась ему «свеженькая, с корочкой» молодая девчонка. Задорная, беззаботная.

Свадьбу отпраздновали веселую. Было много выпито, съедено. Родня из села навезла всяких копченй-солений, самогонки. Гуляла вся квартира – 20 человек соседей, не считая приглашенных гостей.

Николай напился, полез целоваться к соседской дочери, еще совсем девчонке. Молодая увидела, был скандал, чуть не до драки. Еле гости развели. Но он все равно ничего не соображал. Все время пытался прорваться в комнату к соседям, где уже пыталась уснуть «жертва нападения». У него в голове застряло, что именно она и есть его суженная.

Катерина, так звали девочку, была, правда, на год старше молодой, уже училась в институте. Красивая, стройная, серьезная. И тут всем стало ясно, даже Надежде, кто настоящая любовь Николая. Но делать было нечего. Свадьбу отыграли. Да и Надежда была уже на третьем месяце беременности.

Успели как-то съездить к ее родным в гости, в село. Красивое, богатое. Николаю там очень понравилось. Ночевали на сеновале. Вот с той ночи и Надежда, как говорится, и понесла….

Но любви так и не было. Мучалась она страшно ревностью к Катерине. Часто ловила неспокойные взгляды Николая, когда Катерина выходила на кухню или шла в ванную. В этом случае Николай становился неистовым. Хватал Надежду, тащил в комнату и валил на диван, а один раз даже на пол, при матери. Правда, та была старая, глухая и слепая, но умная, хоть немного с сумасшедшинкой: иногда начинала сосать ладонь, что-то приговаривая себе под нос по-французски.

Вот в один из таких наскоков случился у Надежды выкидыш…. Долго плакала она, а Николай божился и молился, и просил прощения, клялся, что больше пить не будет никогда. И сдержал слово. Не пил, около года. И она опять забеременела. И родила красивую чернявую девочку, на нее похожую.

И Николай очень полюбил ребенка. Но начал настаивать, чтобы назвали Катериной, якобы в честь бабки отца, которую тоже звали Катериной. Еле родня отговорила. Мол, у христиан не называют в честь покойных….

Через год после рождения ребенка получили хорошую квартиру в прекрасном районе – парк, река рядом. И канула Катерина в прошлое. Так казалось Надежде.

Но на новой квартире Николай вдруг запил пуще прежнего. А Надежда была опять беременна. Плодовитая была, вся в мать. У той было пятеро детей. И когда Надя сказала ей, что опять ждет ребенка, мать всплеснула руками, рассмеялась и сказала, что и ей скоро придется старые, «беременные» платья надевать. Обе начали смеяться до слез и вдруг заревели как две деревенские бабы. Да что «как», деревенские и были.

Родила она опять девчонку. И опять пошло-поехало:

- Катериной будет!

Как с ума сошел, кулаком стучал по столу пьяный, чуть стулья не переломал о ее спину. Опять пришлось звать родных, соседей. Утихомиривать.

Надя взяла детей и уехала в село. Благо, лето было. Расслабилась там, молочка своего попила, не магазинного. Вдвоем с матерью малышей досматривали. Матери ребенок был крупный, толстый. Еле разродилась. А Надеждина девочка была малюсенькая, черненькая, худенькая. Родила ее раньше срока. Все от скандалов да пьянок мужниных… Соней назвали. Была старшая Аленой, а младшая Соней.

Ближе к зиме стала собираться домой. Детки подросли, окрепли. Николай приехал за ними на своей новой машине. Вроде, трезвый. Доехали домой без приключений и скандалов.

Дома было все прибрано. Но на балконе стояла такая батарея пустых бутылок, что ей стало ясно, что за сверхурочные были у него постоянно, из-за которых он не приезжал к ним в село.

И пошла обыденная городская жизнь, с пьянками, покаяниями, с беременностями, выкидышами. Надежде казалось, что она и не жила, а что это было, ей трудно было определить.

Поэтому притязания интеллигентной Эли на какие-то чувства казались ей смешными и бессмысленными.

Вот надо выполоть малину, чтобы на следующий год дала хороший урожай. В прошлом году было много малины, запаслась. И варенье варила, и перетерла с сахаром. Дети все время болеют. Непонятно, от чего. Вот мамины, уже внуки, в селе живут черт его знает в каких условиях – воды горячей нет, газ подают порциями, в школу ходить далеко, по грязи. А им все хоть бы что! Розовощекие, крепыши. И она такой была когда-то…. Любовь ей подавай! А рожна на лопате не хочешь?!


Эля складывала вещи в сумку. Лето уже практически закончилось. По ночам стало холодно оставаться на даче. Утром пронизывающий туман. Малышка тоже часто болеет. С работы уйти никак нельзя. А жить тогда на что? Родители, правда, помогают. Но долго ли? Отец уже не тот, а все тянет. Ему уже стало трудно вставать по утрам, идти за молоком, хлебом, а потом ехать на работу. Мать тоже со всем справляется с трудом. Постарели они. Но внучку обожают до беспамяти. Ну и что, что из детского дома? Она очень похожа на Эльку маленькую. Даже родимое пятнышко на левой щечке, как у Эли.

Хорошо, что есть этот человечек. Родители уйдут, а Эля будет не одна. Вот дом добротный построили, сад посадили, чтобы хорошо им было….

Сложив снятые с веревки высохшие вещи, оставленные с лета на столике в беседке игрушки, книжки, Эля оглянула сад в поисках корзины для фруктов. Яблок в саду в этот год видимо-невидимо. Все уродили, красные, желтые, зеленые. Хоть садись и рисуй натюрморты или сад.

Не найдя корзины в саду, Эля пошла в домик и на веранде увидела свою любимую плетенную корзинку. Пошла в сад, нарвала яблок, тут же сложила их в несколько слоев, перекладывая листьями. Получилось очень живописно.

Солнце садилось за домиками, становилось прохладно. Эля заторопилась на катер. Похоже, успеет на последний.

Катер вот-вот должен был отойти. Эля вбежала в катер по мостику. Внизу мест уже не было. Только на верхней палубе. Она любила верхнюю палубу больше, чем душный трюм. Но из-за того, что вечера уже становились холодными, а она не взяла ничего теплого, ей было прохладновато.

Она выбрала место за кабиной капитана, чтобы не дуло, и села, закрыв глаза. Туман полз по реке, воздух был настоянный на горячей лозе, речной воде и рыбе. Хотя стоявшие на причале рыбаки выдергивали из воды пустые крючки: рыба ходила вкруг да около.

Эля почти уснула и вздрогнула от неожиданности, когда услышала обращающийся явно к ней мужской запинающийся голос. Говоривший то ли заикался, то ли выпил лишнее, а может быть и то, и другое.

- Ддевушшка, моможно ссесть рядом ссс Вамми?

Ей не хотелось прогонять его грубо, и хотя свободных мест на палубе было сколько угодно, она проговорила:

- Конечно.

Парень плюхнулся на сидение рядом и, икая, представился:

- Садовод Вася.

- Очень приятно, – сказала с некоторым раздражением Эля.

Ей только не хватало выслушивать идиотские байки пьяного садовода Васи. Терпеть не могла пьяных и всем сердцем сочувствовала Надежде, когда та рассказывала об очередной пьяной выходке мужа.

Садовод Вася, однако, оказался на удивление спокойным человеком, если бы ни это жуткое пьяное икание, которое не прекращалось.

После каждого ика он говорил пьяным голосом:

- Иззвините, пжжалста. Немного хватил лишнего. Сажали деревья. Много. Устали. Выпили, а обедец был плохонький. Вот и развезло.

Капитан завел машину, катер затарахтел и начал медленно отходить от причала. Было видно, как по дороге к катеру кто-то еще бежит. Пассажиры начали кричать капитану, чтобы он остановил катер. Но поздно. Катер уже набрал скорость. Было уже довольно темно и, видимо, капитану в темноте не хотелось давать задний ход.

Эля отодвинулась к самому бортику, чтобы быть подальше от икающего Васи. Но тот неожиданно упал головой ей на плечо и, похоже, собирался так путешествовать до самого конца.

Эля оторопела. Она не помнила, когда, в кои веки мужчина прикасался к ней, пусть так, пусть пьяный. У нее что-то внутри оборвалось. «Если бы не пьяное икание, можно было бы и потерпеть, – подумала она. – В конце концов, что в этом плохого?» Но икота становилась невыносимой.

И вдруг Эля вспомнила старый трюк, которому ее когда-то давно научила подружка Люда, еще в пионерлагере.

- Послушайте, Вы можете вот так сложить пальцы на правой руке? – спросила она, растолкав уснувшего на ее плече парня.

- Ккаак? – заикаясь, спросил он.

- Вот так, – сказала Эля и сложила свои безымянный и большой палец.

- Попопрробую, – послушно сказал парень и сложил пальцы правой руки. Но пальцы не слушались, и, в конце концов, рассоединились.

И икота не прекращалась. Звуки были жуткие. Эля таких никогда не слыхала, да еще этот ужасный запах из его рта выводил ее из себя.

Она вдруг встала, взяла свою сумку с вещами, корзинку с яблоками и букет и решила пересесть от этого несносного Васи. «А Вася ли он? – вдруг подумала она.- Придумал, наверное».

Она попыталась пройти мимо него, но он вдруг схватил ее за руку, очень сильно, и проговорил:

- Ну, пожалуйста, не уходите. Мне так хорошо рядом с Вами. Честное слово, хорошо. Простите меня, дуралея. Покажите еще раз, как надо сложить эти пальцы. А вдруг получится?

Эля села опять на свое место, показала ему, как сложить пальцы. Вот так, со сложенными пальцами он вновь прислонился головой к ее плечу и заснул. Но, самое удивительное, икота прекратилась!

Катер медленно плыл по течению, останавливаясь то у одной, то у другой пристани, собирая запоздалых садоводов. И скоро палуба катера заполнилась людьми до отказа. Люди сидели, стояли в проходах. Усталые, посматривали на сидящих в надежде, что кто-то вдруг уступит место. Но все были в равных условиях и никто не вставал.

Вася мирно посапывал у нее на плече, и ей стало почему-то весело и легко на душе. Она попробовала представить, что это ее парень или муж, что вот они возвращаются с дачи, они сойдут с катера, он возьмет ее сумку, которая оттягивала ей плечо – неожиданно в ней оказалось много вещей – а она понесет свою красивую корзину с яблоками и букет осенних цветов, и они поедут домой. Их встретит дочь, обнимет его за шею и скажет:

- Папка, где ты так долго был? Мы с мамой тебя ждали, ждали….

Вдруг катер чихнул и заглох.

Капитан вышел и сказал, что придется немного потерпеть. Народ заволновался. Все хотели поскорей добраться до дому, хотя бы до двенадцати ночи, согреться под душем, выпить чайку и завалиться спать. Назавтра был рабочий день. Забегала команда, что-то выкрикивая, еще раз по палубе прошел куда-то в конец катера капитан. Попробовали завести машину. Ни с места.

Туман пробирал до костей. Неожиданно Вася проснулся и, сняв с себя куртку, накинул Эле на плечи. Куртка была теплая, согретая его горячим телом.

- Зачем Вы это? – спросила Эля. – Вам ведь самому холодно. Простудитесь.

Он улыбнулся и приложил палец к губам:

- Тсс. Садоводы не простужаются. Тем более рядом с такими приятными барышнями.

И он придвинулся к ней потесней, обняв одной рукой за плечи.

Эля была ни жива, ни мертва. Куртка его согревала ее, от него пахло выпитым и какой-то хорошей туалетной водой. Пальцы были ухоженные, несмотря на то, что, как он сказал, «сажали много деревьев».

Вся эта ситуация начала напоминать ей ее любимый фильм «Москва слезам не верит». Похоже, нет ничего нового под луной! А луна, полная, выкатила на небо и висела над рекой словно огромное фарфоровое блюдо. Лунная дорожка пролегла прямо от нее к катеру.

Кто-то включил старый транзисторный приемничек и слушал новости, люди переговаривались по мобильникам, команда несколько раз пробежала по палубе туда-сюда. Потом услышали разговор капитана через переговорное устройство с берегом. Оказывается, катер вышел в рейс на одном движителе, который взял и вышел из строя. И вот стояли они по середине реки, без какой-либо надежды сдвинуться с места.

- Слушай, а как тебя зовут? – вдруг на «ты» обратился к ней Вася. – Меня зовут Александр.

- Интересно, только что Вы сказали, что Вася.

- Да? А, ну да. Так меня друзья зовут, садоводом Васей. Я им помогаю деревья сажать. Вот они меня так и прозвали. Так как тебя зовут?

- Нина, – неожиданно для себя сказала Эля. – Нина.

- Ой, врешь, вижу, что врешь. Ладно, сам виноват. А где ты работаешь?

- В НИИ. Бухгалтером.

- Ой, врешь, Нина. Бухгалтеры, знаешь какие? Зануды, в очках. А у тебя глазки веселые, все видят без очков. И НИИ уже давно все.... Ну, да ладно. Ты меня спасла от позора с этой икотой. Я тебя прощаю.

- Спасибо, – сказала Эля и расхохоталась.

- Слушай, а ты замужем? – вдруг спросил он.

- Дда, – запинаясь сказала Эля. – Давно.

- Опять врешь, – со смехом сказал он и притянул ее к себе. – Незамужних барышень за три версты вижу. Что, не сложилось?

- Послушайте, как вас там, Александр или Вася, что-то Вы себе много позволяете, – сказала она и попыталась освободиться.

- Не дури. Я ведь сразу понял, что тебе было приятно, когда я тебя обнял. Я ведь ничего плохого не делаю. Я хочу, чтобы ты не замерзла в своей блузочке. Не злись. Тебе не идет.
И он сгреб ее двумя руками, но было в этом жесте что-то такое осторожное, нежное, как будто он обнимал маленькую девочку, сестричку или дочь. И Эля не попыталась освободиться.

- Вот так-то лучше, – сказал он. – Нам теперь обоим тепло.

- Мугу, – промычала Эля.

Ей было неудобно оттого, что он отдал ей свою куртку. Она неожиданно обмякла в его объятиях, вспомнила свои слова «Я ничего уже от жизни не жду». И улыбнулась сама себе, но он этого не заметил, потому что смотрел с очень серьезным выражением лица куда-то вдаль и вдруг сказал:

- А знаешь, нам теперь друг без друга нельзя никак. Ты что по этому поводу думаешь?

Эля промолчала.

- Молчишь? Правильно делаешь. Умная девочка.

- Я не девочка, – неожиданно сказала Эля. – У меня дочь есть.

- Ну, это же прекрасно! Я ужжжасно люблю детей, – воскликнул Александр. – Нам значит втроем теперь друг без дружки никак.

Катер качался на волнах, светила луна. Иногда по реке проплывали какие-то лодченки, пропыхтел небольшой пассажирский пароходик. А они все болтались на воде и, похоже, капитан уже потерял всякую надежду на помощь.

И Эля подумала, что, как хорошо, что рядом оказался этот садовод с его курткой, пусть выпивший, но добрый и сильный. Вот только его притязания на совместную жизнь показались ей странными или, по крайней мере, поспешными.

Эля представляла, как сейчас волнуются родные, что ее до сих пор нет дома. Но не было никакой возможности им что-либо сообщить. Мобильник ее разрядился еще на даче.

- Хочешь, позвони домой, чтобы не волновались? – сказал он неожиданно и вытащил из кармана джинсов свой мобильник.

Она чуть не согласилась, но потом подумала, что таким образом он узнает ее телефон, а ей почему-то этого не хотелось. «Рано, не зачем спешить» - подумала она.

- Нет, не надо. Дома все уже спят.

- Как хочешь. Ты боишься, что я узнаю твой номер? – вновь прочел ее мысли Вася-Александр. – Не переживай. Я его и так узнаю. Я такой. Знаешь, кем я работаю? Шерлоком Холмсом, по совместительству с садоводом.

И он расхохотался.

- А вот кем ты, сейчас попробую угадать. Значит, говоришь, Институт какой-то. Может парочка осталось. Мне жаль, если ты в одном из них. Нет, ты в солидной кампании работаешь, и тебя ценят. Это я вижу. И правильно делают. Ты ценный экземпляр.

Эля улыбнулась. Ее действительно очень ценили на работе.

Он держал ее крепко в объятиях, как будто они были очень близкими людьми.

- Я знаю, ты юрист, юрисконсульт.

Эля опешила. Он угадал. Каким образом, для нее осталось тайной.

- Так, молчишь. Значит угадал. Ну, это уже что-то. Если сама не расскажешь, где работаешь, я ведь все равно найду. Зачем сопротивляешься?

Он, похоже, совсем отрезвел от холода.

- Я тебе неприятен?

- Уже не очень, - с улыбкой сказала Эля. – В начале здорово раздражали.

- Слушай, чего ты со мной так официально? Мы не на переговорах. Ладно, я тебя понимаю. Но, учти, со мной такое в первый раз. Я, между нами говоря, человек занятый и серьезный.

И он протянул руку к корзине с яблоками.

- Можно одно?

- Можно, – сказала Эля с улыбкой и протянула ему большое красное яблоко.

- Спасибо. Я вообще-то голоден, - сказал он. – Немного не рассчитали с едой. Ребята там остались, я не хотел их объедать. Утром пока доберутся до магазина, поумирают с голоду.

И он с жадностью откусил кусок яблока.

- Супер! Хороший сорт. Слава победителя. Я люблю такие.

Неожиданно катер качнуло, и послышались какие-то голоса. Похоже, пришла помощь и началась какая-то невидимая работа.

Они сидели в обнимку, и Эля уже не пыталась вырваться из объятий этого парня, а он что-то шептал ей на ухо, приятное, ласковое, о чем она давным-давно забыла и не позволяла себе вспоминать…. А он гладил ее по голове, проводил тыльной стороной ладони по щеке, целовал за ухом, грел ее холодные руки в своих горячих ладонях и все время что-то приговаривал, порой смешное, шутливое, порой очень трогательное.

Вдруг все задрожало, послышался выхлоп, и все поняли, что катер сдвинулся с места, значит они спасены и вот-вот достигнут берега.

На берег сходили быстро и в полной тишине. Александр нес ее сумку, она – корзину с яблоками и букет. Он остановил такси и спросил адрес, куда ее везти. Она замешкалась, потом назвала соседнюю улицу и номер дома, чтобы он не узнал ее настоящий адрес.

- У тебя деньги есть на такси? – спросила он. – Да, собственно, какое это имеет значение.

Он вынул из кармана куртки суму, которую назвал водитель, усадил ее в машину. Но неожиданно наклонился к ней, и пока она не закрыла дверцу поцеловал в губы.

- Все, теперь уже точно найду тебя, Нина. Или как там тебя звать.

Захлопнул дверцу машины и пошел прочь в направлении, противоположном от направления движения транспорта.

Водитель ехал быстро и все время посматривал в зеркальце на пассажирку, которая забилась в угол и, не отрываясь, смотрела в окно.

- Так куда везти? – спросил он. – Я ведь кое-что понимаю в людях.

И ухмыльнулся.

- Там рядышком, я дойду, – сказала Эля.

- Да нет же, давай адрес.

Она назвала свой настоящий адрес, и водитель проговорил:

- Вот так-то лучше будет. Поздно уже. Незачем ходить по улицам одной. А этот найдет, обязательно найдет….

- Нам не о чем больше говорить, - внезапно сказала она и резко встала, отдернув юбку. Стул, на котором она только что сидела, опрокинулся.

От неожиданности он опешил и даже не сразу встал, чтобы поднять его.

Когда он все-таки пришел в себя и встал, чтобы поднять стул, она на высоких каблуках уже четким шагом направлялась к двери. Сидевшие в кафе люди посмотрели ей вслед. Но она уже не видела их удивленных взглядов. Она не видела перед собой ничего, хотя продолжала идти твердым шагом, высоко держа голову.

Собственно говоря, она никогда не опускала головы. Это была привычка детства – держать голову прямо, как ее учила бабушка: - Никогда не втягивай голову в плечи. Держи ее всегда прямо и высоко….

Она вышла из кафе и посмотрела по сторонам. У нее еще не было ясного представления о том, куда она сейчас пойдет и что будет делать дальше. Но она точно знала, что возврата не будет. Честно говоря, как ни странно, она даже не испытывала боли.

Ласточки с визгом носились над головой. Где-то стучал отбойный молоток – ломали недавно уложенный асфальт. Возле нее остановилась машина, стального цвета Volvo, и из нее вышла молодая пара. Они направились в кафе, говоря о чем-то своем и давясь от смеха.

- Вы свободны? – неожиданно для себя спросила она водителя, немолодого лысоватого мужчину в легкой рубашке-ковбойке. Она не видела, чтобы такие рубашки кто-то носил здесь. Там, дома это было привычно.

- Да, - проговорил водитель и потянулся к ручке, чтобы открыть дверцу. Но она успела сделать это раньше него, и он, чуть не упал на сидение, не дотянувшись к ручке. Крякнул как-то по-домашнему и рассмеялся. Она села рядом с водителем.

- Куда поедем? – спросил водитель, глядя вперед, но краем глаза начал рассматривать пассажирку. Он увидел ровный профиль носа, четко очерченную линию ярких сочных губ, чистый высокий лоб и удивительно притягательные серые глаза с ровными прямыми черными ресницами. Каштановые волосы были уложены сзади в тугой узел. Лицо нельзя было назвать красивым, но уж точно оно было незаурядным. Он скользнул взглядом вниз по небольшой тугой груди под легкой светлой блузой, по просвечивающемуся под этой блузой стройному торсу, перетянутому поясом бежевой юбки, втянутому животу и длинным стройным бедрам. Он увидел тонкие запястья рук, узкие ладони с длинными тонкими пальцами как у пианистки. Пальцы сжимали небольшую кожаную сумочку, лежащую на коленях.

- Не знаю, куда-нибудь.

Водитель посмотрел с удивлением на нее и с некоторым подозрением – сейчас разное бывает – и вдруг спросил:

- А деньги есть?

Она открыла сумочку, почти кошелек, достала небрежно несколько сотенных долларов и какую-то мелочь, несколько крупных местных банкнот и спросила без вызова, скорей с беспокойством:

- Хватит?

- Хватит, хватит. Так деньгами не швыряй, - сказал он и добавил почему-то обратившись к ней на «ты» – Так куда хочешь?

- Мне все равно, - сказала она совершенно спокойно.

Был теплый летний день. Воздух прозрачный, еще не запыленный. Пешеходы шли по своим делам, кто быстро, кто медленно фланируя. Проходили с шумом стайки школьников, толкали перед собой коляски молодые мамаши, сутулясь и шаркая тяжелыми ногами, шли старики…. Обычный будний летний день.

Водитель завел машину и начал медленно отъезжать от бровки.

-Давайте куда-нибудь, где поменьше народа, - вдруг попросила она.

Он кивнул головой и плавно набрал скорость. Машина вырвалась на широкий проспект и начала удаляться от центра. Она бессознательно скользила глазами по пролетающим мимо зданиям, магазинам, паркам, площадям. Выехали на какое-то шоссе, и какое-то время ехали молча. Вдруг водитель, обернувшись к ней, спросил:

- Хочешь ко мне, на дачу? Там никого.

- Хочу, - совершенно спокойно сказала она.

У него аж дух захватило. Давно, очень давно он привозил к себе в дом женщину. Уже много лет жил один. После смерти жены не решался заводить никаких серьезных связей. Случайные бывали, но все где-то на стороне, не на его территории.

Дом был его крепостью. Он и друзей привозил сюда крайне редко. Да и мало их осталось. Все больше знакомые или клиенты. Дети, бывало, заезжали, да и те редко. Теперь у каждого был свой дом за городом, и дом отца не казался им чем-то уж очень особенным и привлекательным.

А он и не обижался. Создавал там себе уют на свой вкус. Благо, руки были на все горазд и было чем заняться в свободное время, да и денег теперь имелось для этого достаточно. Жуткие расходы на врачей и лекарства ушли вместе с женой....

Медленно, но целеустремленно он отстраивал свой дом таким, каким ему мечталось много лет. Не как у всех, а как ему нравилось. Все было по последнему слову техники. Любил он это дело. И участок был приведен в порядок – зеленые газоны, кустарники, беседка, даже фонтанчик с небольшим бассейном.

В выходные дни он устраивался в кресле-качалке, брал в руки какой-нибудь журнал или книгу и мечтательно осматривал свои владения, думая о том, как было бы хорошо привести сюда молодую, красивую хозяйку. Но за все время ему ни разу не попадалась такая, какой он мог бы доверить быть хозяйкой его «крепости». Так и жил один, вздыхая по вечерам у камина, когда смотрел разные видики.

- Мужчине в твоем возрасте быть одному негоже, - постоянно твердила родня.

Он и сам это знал, но где их найдешь таких, как ему хотелось. Липли всякие. Много он подвозил разного люду. Чего только не случалось!

И вот сейчас он вез молодую женщину, может быть и не совсем в его вкусе – ему больше нравились маленькие, пухленькие блондиночки, а эта была пусть и не очень высокая, а может быть и вровень с ним, стройная, да еще и с каштановыми волосами.

Он боялся звуком, взглядом, движением спугнуть ее. И так они ехали молча. У него в голове роились всякие мысли: кто да откуда она, где столько баксов взяла, и т.п.
Она же ехала совершенно спокойная. Похоже, она даже не осознавала, что может думать о ней этот немолодой мужчина, может быть лет на двадцать старше ее. Ей теперь было все безразлично. Ей казалось, что вся эта поездка сюда, в эту страну, в когда-то родной город, встреча с тем, о ком она мечтала столько времени и полное его равнодушие, какая-то суетливость, сделали ее бесчувственной, индифферентной. И его, как ей показалось, желание поскорей избавиться от нее привело ее в полное отчаяние. Да, что там, показалось?! Так оно и было.

После радости встречи, узнавания друг друга, безумной, как ей казалось, страсти, жара объятий, наслаждения близостью вдруг ледяной душ его слов: - Я не могу. Я тебе не успел сказать – у меня есть жена. Я женился два месяца назад. Я ведь просил не спешить с приездом….

Он хотел еще что-то сказать в свое оправдание. Но она опередила его:

- Нам не о чем больше говорить….

И вот сейчас они подъезжают к дому этого совсем незнакомого ей человека. Что ее толкнуло на этот шаг? Полное отчаяние? Потребность в тепле, сочувствии, ласке? Она даже не задавала себе эти вопросы. Ее даже не спасал инстинкт самосохранения. Похоже, все естественные в таких случаях чувства были отключены. У нее отсутствовали вообще какие-либо желания, кроме одного – забиться куда-нибудь в угол, откуда ее никто не достанет.

Последние несколько месяцев их переписка и разговоры в Интернете стали какими-то судорожными. Она чувствовала, что уже не может жить без него, и приняла его судорожность за страстное желание быть рядом с ней. И только сегодня она осознала, что тому причиной был его новый статус несвободного человека. А трусость не давала ему сил в этом честно признаться. И он по-прежнему писал ей длинные письма, полные фальшивой любви и всяческих безумных планов.

Когда ей подвернулась возможность поехать на родину на конференцию от университета, где она читала курс русской литературы, она с радостью согласилась, сообщив об этом ему в последний день перед отлетом….

Машина плавно въехала по гравию во двор и остановилась. Водитель вышел первым, а она продолжала сидеть в машине, не двигаясь. Он открыл дверцу машины и подал ей руку. Она почувствовала сильную, уверенную руку и неожиданно оперлась на нее. Вышла из машины и даже не заметила, как закрылась дверца.

Мужчина вел ее под руку к большому двухэтажному дому в глубине двора. Дом был похож на подобные дома там, у нее дома. Он был из красного кирпича с красной же черепичной крышей, с широкими окнами.

Они вошли вовнутрь, на нее пахнуло незнакомыми запахами и, как ни странно, уютом.
Он подвел ее к широкому дивану с небольшим столиком, а сам, извинившись, вышел. Она сидела абсолютно спокойная, без каких либо мыслей в голове.

Хозяин вошел неожиданно совсем не с той стороны, в которую, как ей показалось, он вышел. В руках у него был небольшой поднос с бокалами, небольшой бутылкой какого-то коньяка, нарезанным лимоном и шоколадом. Он поставил все на столик и сказал:

- Тебе надо руки помыть? Я сейчас кофе сделаю. Будешь пить кофе? Со сливками?

- Да, пожалуй надо. Где тут у Вас?... Со сливками, - добавила она с улыбкой. Это было первое проявление эмоций с ее стороны.

- Можешь на «ты». Владимиром меня зовут. А тебя как?

- Меня? – переспросила она с удивлением. Ей почему-то вдруг показалось, что он должен был знать, как ее зовут. – Меня Анна. Пусть будет Анна.

- Не хочешь говорить настоящее имя?

- А это так важно? Я не украду, не убью….

И она косо улыбнулась.

- И не убегу, - добавила она как-то кротко.

- Ну, Анна, так Анна.

Он проводил ее в ванную комнату, которая была на первом этаже, а сам пошел в кухню готовить кофе.

Выйдя из ванной, Анна прошла к дивану и увидела, что на столике уже стоял поднос с кофе.
Она села и услышала за спиной шаги. И тут впервые за все время у нее внутри что-то зашевелилось. Нет, не страх, но чувство какого-то беспокойства.

«Где я? Что я здесь делаю? Кто этот человек? Я ведь ничего о нем не знаю, кроме того, что он вез меня на своей машине и его зовут Владимиром». Владимир подошел к ней сзади и неожиданно положил свои большие тяжелые руки ей на плечи.

- Не бойся меня, - вдруг сказал он. – Я тебя не обижу и не трону, если сама этого не захочешь.

И он постоял у нее за спиной, не снимая рук с ее плеч. Так прошло какое-то время, которое ей показалось мигом. Она неожиданно потерлась щекой о его руку. Он погладил ее по волосам. И отошел куда-то вглубь холла за ее спиной. Потом вынырнул откуда-то вновь. На нем были совсем другие брюки, мягкие серые и легкая голубоватая рубаха с открытым воротом.

Он улыбнулся ей открытой улыбкой и проговорил:

- Ну, давай, пей кофе. И выпьем коньячку. Со знакомством.

Она взяла чашечку, налила себе немного сливок из кувшинчика и сделала пару глотков. Кофе оказался очень крепким, даже со сливками.

- Ты, что, без сахара? – спросил Владимир.

- Да, не люблю сладкий кофе. Я вот шоколада кусочек возьму.

- Слушай, может, ты голодна? Так я мигом что-нибудь сейчас приготовлю.

- Нет-нет, не беспокойтесь. Я ведь только была в кафе. Пообедала.

И ей вдруг показалось, что это кафе, и обед, и тот человек, которого она оставила там, - все было так давно. И почему-то нереально. А сейчас перед ней сидел настоящий живой мужчина, с тяжелыми теплыми руками, покрытыми черными волосами….

Она сделала еще пару глотков кофе и отставила чашечку.

Владимир наклонился над столиком, взял бутылку с коньяком и разлил по бокалам.

- За знакомство, - сказал он. И протянул ей бокал.

- За знакомство, - повторила она.

Они слегка соприкоснулись бокалами, и она сделала пару небольших глотков.

- Можно закурить? – спросила она.

- Ты куришь? – спросил он.

- Нет. Верней, да, но крайне редко. А Вы?

- Я не курю, - ответил он и улыбнулся. – У тебя есть сигареты?

- Нет. Я думала, у Вас есть.

- Знаешь, у меня есть. Для гостей. Но не для таких девочек, как ты. Крепкие.

- А-а, - протянула она. – Тогда не надо.

Она выпила еще пару глотков коньяка и откинулась на спинку дивана. По телу разлилось тепло, и ей стало хорошо, спокойно и даже легко на сердце. Все, что произошло с ней там, за обедом, ей показалось бессмысленным и никчемным. Этот хлюпик ее больше не волновал. Все закончилось так быстро и неожиданно, его отнесло от нее как будто взрывом. Она даже не захотела смотреть на дно воронки, осталось ли там что-то от него. Не хотелось копошиться во всем этом.

Она очнулась, когда услышала голос Владимира:

- Ну, что будем делать?

Он давал ей свободу выбора. И она приняла с благодарностью этот его жест доброй воли.

- Вам очень хочется, чтобы я сказала «да»? – неожиданно спросила она.

- Честно, очень, - сказал он и улыбнулся ей. Улыбка его была открытой, мужской и совершенно не наглой. Но взгляд говорил об откровенном желании сильного мужчины.

- Да, - неожиданно для себя твердо сказала она.

- Да, да, да, - повторила она, глядя ему в глаза, и, как ему показалось, очень искренне.

- Тогда пойдем наверх, - сказал Владимир и взял ее за руку.

Она послушно встала, сбросила туфли и пошла, увлекаемая им, к лестнице, ведущей на второй этаж. Они поднимались по ступенькам и отчего-то начали смеяться как маленькие дети, прыская смехом.

Поднявшись наверх, он неожиданно привлек ее к себе и бережно поцеловал, сперва в лоб.
Вдруг почувствовав жар ее дыхания, он припал в жажде к ее губам, и она не сопротивлялась, почувствовав, как он весь напрягся.

Шатаясь будто пьяные, они прошли в полузатемненную шторами спальню, и он увлек ее на широкую незастланную кровать. Живя один, он уже давно не застилал ее покрывалом.

…Утром она открыла глаза, не понимая, что с ней, где она и кто этот обнаженный, уже немолодой мужчина рядом с ней. Припомнив вчерашний день и вечер, она неожиданно для себя улыбнулась, сладостно потянулась и закрыла глаза.

Был теплый летний день. Было слышно, как ласточки с визгом носились в вышине. Сквозь шторы светило ласковое июньское солнце….

(Глава из автобиографической повести "Дом с двориками")

Эллочка, бабушкина довоенная подруга была “старой девушкой”. Да-да, “девушкой”, а не “девой”, как принято говорить о незамужних. Так ее называла бабушка и бабушкин второй муж, мамин отчим дед Сергей. Так мы, дети, его называли.

У этой Эллочки было кукольные личико с уже совершенно увядшей кожей и неожиданно пунцовыми щечками, присыпанными пудрой “рошель”, чуть ли ни единственной рассыпчатой пудрой, которая продавалась в те времена. Пудра была в круглых картонных коробочках песочного цвета с восточным орнаментом сверху на крышке. И пахла эта пудра … пудрой! И еще смесью каких-то цветочных ароматов. Она продавалась в парфюмерных магазинах по всей стране, которые назывались просто ‘ТЖ’ (только для женщин?). В какой бы город страны вы ни поехали, везде эти магазины так и назывались ‘ТЖ’.

Помню шутливые частушки эстрадных куплетистов Шурова и Рыкунина: «На глазах ТЖ, на губах ТЖ, на щеках ТЖ! Целовать где же?» Ну, естественно, ударение делалось на последнем ‘же’, что недвусмысленно предполагало целование в совершенно противоположное от лица место.

Ногти у Эллочки, неухоженные, с заусеницами, всегда были неряшливо покрыты ярким алым лаком, который сегодня в моде: Эллочка была близорука, но очки не носила. От ее одежды всегда пахло мужским одеколоном “Шипр”.

Каждый раз, когда она бывала в бабушкиной спальне, Эллочка застенчиво просила свою подругу, мою бабушку:

– Лина, можно я подушусь?

Конечно, бабушка никогда ей не отказывала. На трюмо в спальне стояло такое множество флаконов с дамскими туалетными водами, одеколонами и малюсенькие флакончики с духами, что у меня от их форм и количества захватывало дух. Я с вожделением смотрела на них, мечтая, когда же наконец они будут пустыми, и мне разрешать взять их для моих детских игр.

Я себе представляю состояние бедной Эллочки, у которой всегда был один только мужской “Шипр”, и то, очевидно, маленький флакончик, содержимым которого она так дорожила, что наносила его сперва на свой носовой платочек, а потом этим платочком проводила по платью или блузе.

Но Эллочка никогда не была завистливой. Это было видно сразу. Даже не представляю, что она могла бы эту зависть от кого-то скрывать. Она была открытой и ранимой. И настолько одинокой и несчастной, настолько незаметной, что иногда, когда она находилась в комнате, казалось, что ее просто нет. Нет, и все тут. Пустое место. Вот в плетеном кресле-качалке сидит кто-то, но там его нет, кресло не шелохнется!

Бабушка и дед ее жалели и ни в чем ей не отказывали. Но она, практически, ни о чем и не просила. Пишу об этом, а внутри у меня какой-то бунт, просто восстание. Хочется кричать: «Почему?!»

Трудно сказать, сколько ей было лет: сорок пять или шестьдесят пять. А, может быть, семьдесят пять? Волосы у нее были черные, крашенные басмой. Когда они отрастали, было видно, что она совершенно седая. Она всегда носила облегающие черные платья или костюмы, которые подчеркивали ее стройную, но потерявшую всякую упругость фигуру, черные шляпки с вуалетками, тонкие, как тогда говорили, ажурные черные перчатки. Глубокой осенью или зимой она носила "самовязанные" крючком шерстяные варежки, черные туфельки со стертыми каблучками-катушечками или ботики с фетровыми отворотами поверх все тех же туфелек – осенью, зимой или ранней весной.

– У Эллочки кто-то умер? – спрашивала я бабушку.

– Да... Не задавай глупых вопросов.

Я не понимала, почему глупых. Но позже я поняла, что в те годы у всех кто-то умер или погиб, или был зарыт в землю живьем, или расстрелян. Своими или немцами, не все ли равно, кем? Их не стало, а по земле бродили рано увядшие “старые девушки”, и не было у них ни-ко-го, кроме подруг или соседей, которые жили своими заботами со своими семьями, которым было мало дела до этих вечно скитающихся одиноких душ.

Эллочка приходила к бабушке один-два раза в неделю, но никогда в выходные дни, когда собиралась вся наша огромная шумная семья. Они о чем-то разговаривали с бабушкой, совершенно незначащем, даже никому не “перемывали кости ”, не сплетничали. Просто обменивались какими-то звуками типа “ах!” или “ох!”, рассматривая что-то в журналах, или сшитые бабушкой вещи, или нитки для вязания, или ткани для шитья: обе вязали и неплохо шили. Иногда бабушка о чем-то рассказывала в деталях, например, как она пошла на базар или в парикмахерскую, или в магазин, что купила, кого встретила. А Эллочка, робко улыбаясь, кивала в ответ. Я знала, бабушка никогда не разговаривала с Эллочкой о чем-то серьезном. Очевидно она страшилась какой-нибудь неожиданной реакции, на которую не будет знать, как реагировать.

Нет, Эллочка не была душевнобольной, но душа у нее явно болела. А у бабушки ей было тепло и спокойно, и она была не одна. Иногда она садилась за пианино и что-то подбирала, а потом играла, подпевая себе слабым, высоким голоском. И улыбка у нее становилась какой-то солнечной, не стеснительной. И я вдруг видела ее такой, какой она, наверное, была в молодости: озорной и очень симпатичной.

Под вечер, когда с работы должен был прийти Сережа, как они обе называли деда (он был на одиннадцать лет моложе бабушки (!), сын бабушкиной подруги, который грозился броситься с цепного моста в Днепр, если бабушка не выйдет за него замуж; мост этот был позже, во время войны, взорван), Эллочка со вздохом вставала, торопливо одевалась и уходила. Летом – еще засветло, осенью или зимой – в гулкую тьму, в туман, в сырость, в никуда….

Однажды она вот так ушла, чтобы больше никогда не прийти. Бабушка даже и не заметила ее отсутствия в первую неделю. На вторую, заволновавшись, пошла к Эллочке домой. Соседи сказали, что Эллочка в больнице, ей сделали операцию "по поводу рака чего-то там", чего, они точно не знали.

Бабушка нашла больницу "где-то на краю земли, на Соломинке", как она сама сказала. Ей, прожившей в центре Киева всю свою жизнь (за исключением нескольких лет, когда она в юности жила в родном Луганске, а потом несколько лет в столичном Харькове, когда дед работал в украинском правительстве, находящемся в то время не в Киеве, и во время эвакуации, в Джамбуле и Свердловске) так вот, ей Соломинка казалась "краем земли"!

После операции Эллочка очень ослабла. Бабушка навещала ее несколько раз в неделю, возила какую-то еду, питье. Состояние Эллочки, по мнению хирурга, было неутешительным. Однажды бабушка пришла домой заплаканная.

– Что, умерла? – спросила я.
– Пока нет. Но, очевидно, скоро, – ответила бабушка.

Вечером позвонили из больницы и сообщили, что Эллочка скончалась, не приходя в сознание.

– Ей было всего 46 лет! – с горечью сказала бабушка и заплакала.

Сорок шесть лет, подумала я, какая старая! В тот год мне исполнилось пять….

Представь, чувак, абсолютно идиотскую ситуацию. Ты идешь по городу, неожиданно видишь свое отражение в витрине цветочного магазина. Заходишь и заказываешь шикарный букет. Ну, короче, крыша у тебя вдруг поехала, вроде бы ни с того, ни с сего.

И ты вдруг понимаешь, что хотел это сделать давно, но тебе что-то или кто-то все время мешал. Затем заходишь в соседний кондитерский магазин. Берешь какие-то офигенные конфеты в коробке, потом, в другом, покупаешь шампанское, там еще что-то, типа, сыр, маслины. И вот со всем этим «скарбом» ловишь тачку и неожиданно выпаливаешь ее адрес, который, похоже, застрял у тебя в башке навсегда.

Таксист смотрит на тебя понимающе, с улыбкой, и говорит:

- Что, приперло, браток?

И смеется, глядя на тебя в свое зеркало.

Вы едете через весь город. И тебе абсолютно до лампочки, что там за окном, какой день и год. У тебя одно желание – поскорей увидеть ее, эту девчонку, которая не дает тебе покоя уже столько лет. Казалось, пора бы и забыть. Ну, и что, что в школе вместе учились и на выпускном целовались как сумасшедшие. Подумаешь! Сам знаешь, сколько их у меня было, этих девчонок.

Но, похоже, меня заклинило на этой пигалице из соседнего класса. Вокруг были девчонки как девчонки, при всех делах, вполне доступные. Помнишь, я тебе рассказывал, как мы пасовали по пятницам и собирались всей кампашкой у рыжей Талки, с мушкой над верхней губой. Папашка ее был, типа, министром или зам. министра. По пятницам мамаша ее с работницей на дачу отбывали, и хата была в ее распоряжении.

Ох, и весело было! Все по парам по комнатам разбредались. Квартира была огромная, шикарная. Мне, почему-то доставалась чаще всего эта тощая Витка, с длинными волосатыми ногами. Знаешь, если честно, я не очень переживал. Девчонка в этом деле знала толк! Если бы не она, я бы очень много не узнал в том возрасте. И где она всем этим штучкам научилась?

Несколько раз, мне, правда, доставалась хозяйка квартиры. Ух, скажу тебе! Вот она была, что надо, настоящая бомба – груди такие круглые, тяжелые, но не отвисали, а торчали курносыми сосками торчком. Ягодицы плотные, как атласом, обтянутые нежной кожей со светлыми волосиками, которые ершились под рукой. И, чувак, с ней было так хорошо, что уже не хотелось никого другого пробовать. Но, понимаешь, условия «игры» – "долго не задерживаться на одной". Девчонки сами такие условия поставили….

А вот эта малая никогда с нами не «играла». Во-первых, она была из другого класса. Там все были какие-то зануды, зубрилки. Во-вторых, я бы даже не смог к ней подойти тогда и пригласить. Наши бы не позволили, да и я не представляю, чтобы она могла заняться с нами этим делом. Что-то в ней было такое, что не допускало и мысли об этом.

А по ночам мне снилась она вместо той длинноногой или Талки, тоже при всех делах и с такой круглой попкой. Я просыпался весь в поту и готов был трахать всех подряд. Но никого не было под рукой. Оставалось пойти в ванную дрочить или принять душ. Мама сердилась, что бужу ее по ночам льющейся водой, а батя смеялся утром:

- Что, приспичило?

И вот этот водила тоже лыбился и поглядывал на меня в зеркало, когда мы ехали к ней….

Но, знаешь, когда я видел ее, то вообще язык к небу присыхал, я начинал заикаться, краснел. Черт, я никогда не боялся девчонок. Я мог в один день назначить свидания сразу трем-четырем, а потом выбирал, с какой мне бы хотелось больше трахаться. Но ее я боялся тронуть пальцем.

Помню, она впервые неожиданно пригласила меня к себе домой. Я шел и, поверишь, боялся, что мы будем дома одни. Но дома оказались бабушка и дед, веселые такие. Угощали меня. Чай пили с пирожными. Я таких вкусных эклеров не ел нигде. Потом мы пошли к ней в комнату. Она мне свои фотки детские показывала, книжки любимые. А мне становилось все жарче. Уши горели ярким пламенем, я начал заикаться. Я давно уже не заикаюсь. Но тогда, еще в школе, это был какой-то бич. Если девчонка идет сама в руки, никакого страха, никакого заикания. А с этой вечно как придурок какой-то – весь красный, руки потные, и заикаюсь как больной какой-то….

Ну, короче, не выдержал я и поцеловал ее в щеку, смазал, можно сказать по щеке, как слюнтяй или сопляк какой. Как будто девчонку не целовал никогда! И, представляешь, она вдруг положила руки мне на плечи и прижалась ко мне всем телом.

Знаешь, чувак, я обалдел. Чувствую, весь дрожу, член вот-вот из брюк выскочит. А она смотрит на меня и тихо говорит:

- Я так давно ждала, что ты меня поцелуешь. Я думала, ты Талку любишь. Она мне все рассказала.

- Все-все? – в шоке спрашиваю я.

- Ага. Она хотела меня тоже пригласить как-то к себе. Но, знаешь, я думаю, это нехорошо, вот так. Я так смогу только с тем, кого буду сильно любить. И он меня.

И смотрит мне в глаза.

А я чувствую ее твердые малюсенькие грудки у себя на груди, и соски как горошинки уперлись в меня. И понимаю, что сейчас кончу.

Я вдруг отскочил от нее и спросил:

- Где тут у вас туалет? Извини, мне очень надо.

- Справа у входа в кухню, - сказала она и рассмеялась. – Все нормально. А я после тебя.

И, смеясь, открыла дверь свой комнаты.

Я вылетел стрелой и едва успел закрыть за собой дверь туалета….

Потом мы вышли погулять. Бабка с дедом, по-моему, что-то заподозрили. Но она вышла к ним, что-то тихонько сказала, поцеловала бабку в щеку, чмокнула деда и сказала:

- Я не на долго. Юре надо скоро домой. Я его провожу. Хочу пройтись немного.

Потом мы стали видеться чаще, но все где-то, не у нее дома. А к Талке ее, слава богу, не звали. Я бы умер там, если бы она оказалась среди этих шалав. Пусть и ненастоящих, но форы могли дать хоть кому, сам знаешь. А ей и, правда, не место было там….

Ты знаешь, на выпускном, когда нас везли в тот санаторий, мы с ней оказались рядом в автобусе. Я положил ей руку на плечи и мы прохохотали почти всю дорогу. Я не мог понять, почему она все время обращалась ко мне «Асисяй» и смеялась. Я боялся, что это из-за моего заикания. Потом набрался смелости и спросил.

- А кто такой Асисяй?

А она прыснула и говорит так с удивлением:

- Ты что, не смотрел Полунина? Не знаешь его Асисяя?

Я понятия не имел, кто такой Полунин и его Асисяй. Только потом, через несколько лет увидел его по телеку. Помнишь, это его "Любов, любов"?... Вот тогда я все понял, что она имела в виду, когда называла меня "Асисяй". Грустно стало мне, что не знал, о чем она говорила. Балбес рос тот еще.

Не удивительно, что мы с тобой тогда сошлись, два дебила. Не обижайся, я сам такой же был. Да, что тебе рассказывать, сам помнишь все наши похождения и выходки. Как тогда не загремели в тюрягу, сам удивляюсь. Вон, сколько наших пропало тогда ни за что!

Так вот, ехали мы в тот санаторий на празднование окончания школы. Нет, предки вообще ни о чем не думали. Послать нас в санаторий все равно, что бросить щуку в реку!

Я сидел всю дорогу с ней в обнимку. От нее пахло как-то по-особенному. Еле-еле уловимый запах каких-то духов, а волосы пахли ветром и пшеницей, как мне тогда казалось. Талка и остальные девчонки здорово злились на меня. Что-то там язвили за спиной и хором хохотали. А мне было по фигу. Она, похоже, вообще не слыхала их трескотни и чуши, что они несли. Уже почти перед самым санаторием я вдруг неожиданно для себя наклонился к ней и поцеловал в губы.

Чувак, даю тебе самое честное слово, ничего подобного ни до, ни после я не испытывал. Об этом писать бессмысленно. Это надо пережить и ощутить. Но я все таки попробую.

Представь себе, ты идешь вдоль глубокого озера, солнце жаркое палит, и ты вдруг падаешь на песок и припадаешь губами к воде. Ты уперся ладонями во влажный песок и пьешь, пьешь прохладную воду, не эту, из-под крана, пахнущую хлоркой, а какую-то живую прохладу. И легкий бриз шевелит твои волосы. И у тебя нет сил оторваться от этой ароматной свежести.

Я засунул руку ей под юбку, нащупал сперва пупок, потом оттянул резинку трусиков и скользнул вниз. То, что оказалось под ладонью, было шелковисто-мягким, теплым и почему-то безумно родным. И в эту майскую траву-мураву закатилась фасолинка…. Она с испугом посмотрела мне в глаза, но немного раздвинула ноги.

Мы целовались, и моя рука лежала у нее между ног. Вдруг кто-то наклонился сзади и как рявкнет:

- А, вот вы чем тут занимаетесь!

Я обернулся. Это была длинноногая Витка. Она корчила рожи и рычала, изображая из себя какое-то чудовище.

Я не дернулся и не убрал руки, но она сдвинула ноги. И отвернулась.

- Витка, дура! – зашипел я. – Заткнись, а то получишь.

Но весь кайф был поломан.

Я не помню, что там было на этом празднике. Помню, вечером сидели у костра, пели какие-то туристские песни, которые я терпеть не могу. Она опять сидела рядом, гладила меня все время по щеке, по голове, по спине и твердила:

- Асисяй, Асисяй, не пропадай. Ладно?

И дался ей этот Асисяй! Меня это начало понемногу раздражать. Понимаешь, когда тебя называют каким-то идиотским именем, а ты при том не имеешь ни малейшего представления, что бы это означало, поневоле начнешь злиться.

А тут еще девчонки начали подначивать. Мол, ох, нашел себе невесту, и все такое. Я выпил, и меня немного понесло. Я вскочил и вдруг грубо так и громко говорю ей:

- Да надоела ты со своим Асисяем. Я пошел. Вон Талка грустит. Пойду повеселю ее. Руки соскучились.

Она вдруг резко вскочила, схватила свою сумочку и куда-то убежала. А мне было уже на все плевать и море по колено. Я уже шел, шатаясь как по палубе, к Талке. И та стояла, подбоченившись. Потом раскрыла объятия и говорит своим грудным голосом:

- Ба, кто к нам идет? Соскучились, никак, барин? А я тут сохну от тоски, - и тихо так добавляет. – Уже и трусики сняла….

Мне кровь ударила в голову. Я схватил ее за руку. Она вдруг зашипела:

- Больно, дурак. Иди ей руки выкручивай. Я девушка нежная.

Но я уже тянул ее в сторону от костра. И, похоже, никто не заметил, как мы исчезли из круга, освещенного пылающим огнищем….

Возвращались мы домой тем же автобусом. Витка спала у меня на плече. Талка у кого-то еще. Все разобрались по парам: Толик со Светкой, Мишка с Людкой…. Похоже, мы вспомнили нашу пятничную «игру» и здорово ночью повеселились.

И сколько я не высматривал ее, так и не увидел ни утром в столовой, ни потом в автобусе. Позже, уже в городе, я узнал от кого-то, что она позвонила домой, за ней приехали и забрали.

Больше мы с ней не виделись, до самого моего возвращения из армии. Я еще до ухода пытался ей дозвониться, но все время получал ответ, что «Леночки нет дома». Видимо, так было наказано мне говорить.

Встретились мы с ней уже почти через три года. Я как раз вернулся домой и как-то шел по центру. Тоска была зеленая. Ребята многие исчезли с поля зрения; девчонки, кто выскочил замуж, кто стоял на углу в Варшаве, кто в Праге. Короче, каждый занялся тем делом, что лучше знал и какое было больше по душе.

Мы столкнулись с ней, что называется, нос к носу. Я шел, засунув руки в карманы куртки. Не люблю носить перчатки. Она спешила куда-то, с сумкой через плечо. Я случайно ее толкнул и зацепил сумку.

- Смотрите, куда идете! – раздраженно сказала она.

- Извините, сударыня, - сказал я язвительно и опешил.

Передо мной была Лена. Но совсем другая, хотя где-то неуловимо оставалась той же.

- Ой, Юра! – воскликнула она. – Это ты? Ты уже вернулся?

- Да. Вот вернулся. Уже две недели как. А это ты?

Представляешь, чувак, она выросла здорово и передо мной стояла довольно высокая стройная девушка с длинными пшеничными волосами. Ей здорово шло длинное черное пальто. В руках у нее был какой-то пакет. Она смотрелась клево: в ботиночках на невысоком каблуке, руки такие элегантные, в тонких кожаных перчатках оливкового цвета, и сумка такого же цвета висела через плечо. Ну, да тебе это по фигу, я знаю.

- Как дела? Где ты? Чем занимаешься? – спросил я.

-Дела хороши. Вот работаю уже. Институт заканчиваю скоро. Живу там же. Родители за границей работают. Бабушки и деда не стало. Год назад. Ушли один за другим, – с грустью сказала она. – А ты как? Какие у тебя планы?

- Пока никаких особенных. Надо осмотреться. Отец хочет, чтобы я по его линии пошел, финансовой. Подумаю, может и пойду.

- Юр, ты извини. Я спешу на работу. Телефон помнишь? Тот же. Звони. Удачи тебе, – сказала она с улыбкой.

И я понял, что зла у нее на меня нет. И еще я понял, что вот она стоит, моя судьба. И без нее мне никуда не деться.

Она протянула мне руку, сняв перчатку. И я почувствовал, как от ее пальцев к моим промчался разряд.

- Ой, – воскликнула она, – да ты электрический скатик!

И рассмеялась. И я увидел ее нежный розовый язык за рядом ровных белых зубов. И внутри все оборвалось.

- Я как-нибудь позвоню, – хриплым голосом проговорил я.

И пошел прочь, боясь проронить еще хоть одно слово, так как вдруг почувствовал, что начну заикаться. Черт, опять этот страх! Оказывается, он никуда не делся.

Ну, дальше ты почти все знаешь. Ей я так и не позвонил. Проваландался я, чуть не пропал с одной шалавой. Отец все-таки отыскал меня и всунул в этот финансово-экономический. И, ты знаешь, закончил я его, как ни странно, с отличием. Что-то в башке моей дурной щелкнуло. И начал работать с отцом. Считай, повезло мне с батей. Во всех отношениях.

Потом перешел на одно предприятие финансовым директором. И, представляешь, чуть не женился на рыжей Талке. Встретились как-то. Затащила к себе. Предки теперь ее живут за границей. Где-то на острове в Средиземном море.

Вспомнили старое. Несколько дней не вылезал из ее постели. Ха-ха! Знает в этом деле толк! Мне с ней было легко и весело. Никогда ничего не драматизировала. Но привычка к смене партнеров у нее осталась. Как-то я прихожу уже как к себе домой, а она дверь приоткрывает и говорит мне через цепочку, что, мол, время мое истекло и место занято.

Я чуть от злости дом не разнес. А она так спокойненько говорит:

- Ну, чего кипятиться? Помнишь, уговор наш? Долго не задерживаться на одной? Не грусти, твоя очередь опять когда-нибудь придет. А сейчас уходи. И не дури. Стрелять первым будет он. Понял?

Я отправился восвояси, несолоно хлебавши. Еле-еле пережил этот момент. Хотя сам прекрасно понимал, что с Талкой семьи не будет.

Пить начал после этого. И все ту свою пигалицу вспоминать. Но звонить ей не решался.
Опять отец меня вытащил, на сей раз из запоя. И опять я начал работать под его руководством. Сегодня это не так просто, как тебе может показаться, работать под руководством отца. Он три шкуры, бывает, снимает с меня, если что не так сделаю….

Но разговор сейчас не о том.

И вот, как я тебе писал выше, однажды все-таки «крышу сорвало». Чувствую, что больше не могу без нее….

Подъезжаем, значит, к ее дому. Помнишь, мы с тобой там как-то были. Старый такой, пятиэтажный. Выхожу, смотрю на знакомое парадное – дух перехватывает. Поднимаюсь на ее этаж, звоню. Слышу знакомый голос:

- Кто там?

- Лена! Я это, Юра.

- Юра? Ой, Юра! Сейчас, сейчас, минутку, открываю.

Открывает, значит, дверь и я вхожу, протягиваю ей букет и говорю:

- Это тебе, дорогая моя, – и хочу обнять.

И вдруг, чувак, с ужасом вижу, что из комнаты выходит парень, длинная такая жердь, чернявый, очкастый, полный мой антипод, и говорит:

- Киска, кто это к нам в гости пожаловал?

- Это мой школьный друг, – говорит она.

Но радости от встречи в ее голосе не слыхать.

- Что ж мы тут стоим? – восклицает она. – Проходи.

И мы идем в комнату. И я стараюсь всучить ей свои дары. Она берет их как-то неуверенно.

- Познакомься, – вдруг говорит. – Это Игорь, мой муж.

И кровь ударяет мне в голову, и я еле-еле сдерживаюсь, чтобы не накинуться на него с кулаками и не надавать по морде. Мне хочется схватить его за тощие его грудки и вытряхнуть из него все мозги, и колотить его до полусмерти…. Но я стою как вкопанный и не вижу его руки, протянутой ко мне.

Вдруг я резко поворачиваюсь на каблуках и бросаюсь к двери, с трудом открываю замок и выбегаю из квартиры, хлопнув дверью. Я лечу вниз по ступенькам, чуть не сбиваю с ног какого-то старика. Вылетаю как идиот из этого парадного и в сердцах бью по какому-то мячу, который оказывается у меня под ногами.

Мяч этот делает огромную дугу и летит куда-то через дорогу, во двор напротив. И мальчишки кричат мне:

- Вот это удар! Молодец, наш человек.

Я пытаюсь остановить какую-нибудь машину. Наконец останавливается такси, и я сажусь в него.

- Вам куда? – спрашивает водитель.

А я сижу и ничего не соображаю. В голове только ее адрес.

- Сейчас. Дайте вспомнить, – говорю я.

- Вам плохо? – спрашивает водитель.

- Мне? Не знаю, возможно. Сейчас, минутку.

И называю адрес Светки, танцовщицы. Помнишь, она все меня донимала своими приставаниями? Я давно не был у нее. Но не боялся, что там меня встретит какой-нибудь хмырь. Светка сказала, что будет ждать меня всегда….

Остальное малоинтересно. Поженились мы со Светкой очень скоро. Но детей у нас не было. Не могла она их иметь….

Где только не лечилась! Отец мой сделал все, чтобы внуков заиметь. Но все напрасно. Не всегда деньги помогают.

Все было у нас, дом, машины и у нее, и у меня…. Ездили, куда хотели. А радости не было. Светка становилась все замкнутей, все желчней. Я начал опять пить да по бабам ходить. Она все выслеживала. Скандалы бывали жуткие.

Однажды она меня поджидала под парадным одной моей очередной подруги. Машину я свою оставил за квартал, возле банка. Но она каким-то своим бабским чутьем вынюхала, где я могу быть. И, когда я вышел, встретила меня страшной бранью и набросилась на меня с кулаками.

И, представляешь, в этот момент смотрю, идет моя пигалица, мое солнце, радость моя! Идет, а с нею двойня, мальчик и девочка, лет по шесть каждому. И смотрят они с ужасом на меня, защищающегося от Светкиных ударов.

Я пробую ее остановить, и тут Лена подходит и говорит:

- Юра, здравствуй. Ребята, что тут у вас происходит? Прекратите. Дети на вас смотрят.

При слове «дети», Светка начинает реветь как ненормальная и набрасывается с кулаками на Лену. Дети в рев. Я пытаюсь сдержать совсем очумевшую Светку и умоляю Лену уйти, пообещав ей позвонить….

Еле-еле уняв Светку, отвожу ее к машине, и едем домой. Дома начинается все с начала. И я вызываю скорую. Я понимаю, что это истерика. Чувак, ты видел истерики, которые закатывают несчастные бабы? Это кошмар!

Скорая приезжает, приводят ее в чувство, и она засыпает….

И, в конце концов, я решаю уйти из этого дома. Я беру кое-какие документы. Потом звоню родным, чтобы приехали и присмотрели за ней. Я, мол, в командировку.

Я набираю Ленин телефон. Трубку берет Игорь. Но мне все равно. Я прошу ее к телефону, и он без слов передает ей трубку.

- Это я, – говорю я в трубку. – Я тебя люблю, больше всех на свете. И всегда любил. И лучше тебя у меня все равно никого не было. Прости меня за сегодняшнее. И прощай.

Я еще слышу ее голос: - Юра, Юра….

Но я кладу трубку. Сажусь и пишу тебе вот это мое письмо. Ты всегда был мне другом и, думаю, поймешь меня.

Окидываю последним взглядом место своего бессмысленного пребывания. И ухожу.

…Чувак, когда ты получишь это мое письмо, скорей всего, меня уже не будет в этом мире.

До встречи….

…Вечером в телевизионной программе новостей Лена смотрела в разделе «Происшествия» краткий обзор всего того, что за сутки произошло в городе, и вдруг увидела в дребезги разбитую машину, которая врезалась в опору освещения. Голос диктора сказал, что водитель погиб тут же на месте, видимо, не справившись с управлением, либо отказали тормоза. Крупным планом показали номер машины, на котором она прочла: АСИСЯЙ.

Этот парень не дает мне покоя:*)

Мерче, это тебе! :)))

Renaud Garcia-fons - Berimbass (Mezzo TV)








Просто потрясающий басс!

Одна из моих самых любимых вещей с детства, хотите верьте, хотите нет. Мне было не более 10 лет, когда я ее услышала впервые. Это так наз. smooth jazz, но очень хорошее, свежее исполнение молодым американским джазменом (1983г рождения!) Питером Чинкотти. Между прочим, начал играть на ф-но в трехлетнем возрасте.:)




Filmed outdoors on a small neighbourhood street in NYC, it starts off in the day, then mellows into a beautiful sunset, before picking up the tempo as the stars emerge.

Lots of great energy here, as Peter jams with his excellent band and displays obvious enjoyment in his mega-watt smiles and rhythmic head-bopping. The sound quality is amazing, so make sure you watch it in the evening in a nice, quiet setting for maximum enjoyment.

Сегодня чуть ли ни весь день слушаю Макса Бруха в исполнении Яши Хейфица и Максима Венгерова, а Scottish Fantasy даже в двух исполнениях: Гидона Кремера и Яши Хейфеца.

Немного поцапалась с другом, профессиональным скрипачем. Сказала, что мне очень нравится Кремер. И тут же получила по ушам. Оказывается у него "тон ниже!", чем у Хейфеца Смешно. Мне-то это никак не заметно. Я просто кайф ловлю! А мне долбят, как дятел по дереву, что Кремер хорош, но хуже. Кайф ушел. Хотя прекрасно понимаю, что, скорей всего, это так. Но тов. Дж. Бруно ка при восхождении на костер, твердит: - А все таки Кремер хуже! Эти профи ну никак не поймут, что мне это по фигу, что я не слышу этого. Не могу слышать, а знание это мне ничего не даст....

Вот послушайте Хейфеца. Потом,если найду, поставлю Кремера.











Кремера на www.youtube.com не нашла:*(

Великолепный анализ пост-выборной ситуации Валерия Радзиховского в "Русской газете":

http://www.rg.ru/2010/01/12/radzihovsky.html

Игра, игры, игре

мнение

Леонид Радзиховский

Первую статью года положено посвящать прогнозам, благо никаких политических событий - великих и невеликих - за первые две недели года все равно не происходит.

Но на сей раз одно событие было - комедия "с морозным паром" 31 декабря на Триумфальной площади.

Ничтожное городское происшествие?

Да. Но сама его ничтожность представляется СИМВОЛИЧЕСКОЙ. Причем это символ такого свойства, что позволяет как раз и делать "прогнозы на год".

"Внесистемная оппозиция", как известно, решила в честь 31-й статьи Конституции (свобода собраний) 31-го числа каждого месяца проводить свои собрания на Триумфальной и, окружив памятник В.В. Маяковскому, высказывать все, что хотят, о другом В. В. Карнавал - вполне в стиле писателя, взявшего псевдоним "Лимонов". 82-летняя правозащитница Людмила Алексеева, явив полную свежесть ума и чувств, нарядилась ради этого случая Снегурочкой.

Власти, приняв сценарий, как умели подыграли. "Погоня! Какой сюжет обходится без нее! Один бежит, другой - догоняет". В самом деле, что было бы, если бы "театральный митинг" не стали разгонять, а его участников - винтить?

Здесь мнения расходятся.

Одни считают, что без реакции партнера вся игра оппозиции сдуется. Ведь кроме: "Дайте собраться!" они ничего не требуют. Ну, дали... И - что? Собрались - изумленно по смотрели друг на друга - разбрелись...

Другие твердо уверены: "Дай конституционный палец - властную руку откусят". Мол, площадь для "них" и правда станет "триумфальной", народ, изголодавшись по зрелищам, валом повалит - не ради "политики", а просто на хоть какое-то "действо", ну и дальше пойдет геометрическая прогрессия. Так, видимо, считает (или хотя бы изображает) и Лимонов. А поскольку НИКАКИХ ясных политических целей ни у него, ни у остальной разношерстной публики нет, то идея одна - "ввязаться в драку, а там видно будет!". Гайд-парк на Триумфальной должен стать той точкой, опираясь на которую можно перевернуть всю Вертикаль.

Что ж - теоретически можно предположить и такое развитие событий. Но практически, думаю, что страхи "охранителей" и мечты "разрушителей" равно преувеличены, попросту из пальца высосаны.

Конечно, народ и правда не откажется от зрелищ - тем более их давно не было. Но именно что от ЗРЕЛИЩ. Сами же УЧАСТВОВАТЬ во всем этом - даже без всякого риска схлопотать "демократизатором" (напомню, так еще в 1980-е звали милицейские "палочки") - едва ли многие захотят. МАССОВОЕ движение во главе со скомпрометированными лидерами и без понятных лозунгов - это все-таки чепуха.

Пружина злого недовольства есть в пренебрежимо малой тусовке - среди тех, кто как раз и ходит на митинги. Резонанса в обществе все это не вызывает, многочисленные попытки 2005-2007 годов "расшевелить толпу" показали свою полную безнадежность. И с тех пор ровным счетом ничего не изменилось - тем более кризис, "о необходимости которого так долго говорили большевики", оказался не так страшен. В Интернете полно абсолютно безнаказанной ругани против власти - на все цвета и вкусы. И - что? Да - ничего... Ни в какой вектор это броуновское движение слов не интегрируется.

Главное же, нет и на горизонте не видно РАСКОЛА ЭЛИТ, когда одна часть натравливает народ на другую. Тогда в точку раскола вставляют ТВ-камеры и включается "мультипликатор процесса" - точка становится "надрезом", "надрез" - "разрывом", "разрыв" - крахом. Крахом правящей элиты и - по русской традиции - крахом Государства.

Ровно по этому сценарию проходили все события 1989-1991 годов в России (больше того, историки доказывают, что так была "организована" даже и Февральская революция 1917-го - ну, в эти споры углубляться не буду). Но пока элиты не расколоты, общество в России уж точно против власти "бунтовать" не станет - что бы там на каких площадях-кухнях ни говорили.

Конечно, при "переходе к нулевым" часть прежних политиков и пиарщиков обнулились. Ясно, они этим недовольны - считают, что имеют ничуть не меньше прав "участвовать в процессе", чем те, кто занял "их" места. И, по-моему, ничего странного и "кощунственного" в этом нет - на лбу прежних политиков как-то незаметна каинова печать, а на лбу тех, кто занял "их" места, я, как ни странно, не различаю нимба. Но и обратное верно: и на новых начальниках не горит "печать проклятия", а уж тем более на прежних никаких "терновых венцов Свободы" не обнаружишь - как ни старайся.

Но главное в том, что маленький, отколовшийся в начале 2000-х "обломок элит" не привел ни к какому РАСКОЛУ в реальных элитах. Да, там идет постоянная грызня за выживание - но ее ведут в рамках существующей Системы, по правилам "номенклатурного капитализма нулевых". Никакого мотива ломать Систему у действующих элит нет - а вот страх перед возможностью такой ломки у них очень даже есть. Таким образом, игры джентльменов остаются в пределах прежних правил - а значит, никакие массы никто раскачивать не станет.

Больше того.

Рискну предположить, что и сама "демонстративно-непримиримая оппозиция" по факту молча приняла свою роль невеликую: "чудить подано". И бесконфликтная политическая пьеса на микрон оживает. Вот вам площадь-площадка - "шоу-31", маленькая вставная клоунада в антракте, ничуть не мешающая основному действию... Играйте. Пар выпускайте. Народ развлекайте. Что ж - для людей, которые на самом деле, очевидно, не имеют НИКАКОГО ПРОЕКТА, не способны придумать (не заикаюсь даже про "реализовать"!) никаких серьезных планов, и это - тоже бизнес. "Не догоню - так хоть согреюсь". Они и греются своим бегом на месте - одновременно давая занятие многочисленным "борцам с оппозицией".

Ведь главная беда "политологов власти" состоит в том, что и у них никаких СВОИХ идей не прослеживается. Все, что они умеют и любят делать, - оппозицию ругать, "чижика кусать". Долго доказывают ее бессилие, ничтожность и - опасность! Тут же ее обличают в смертных грехах (как правило, в связях с "заграницей"), а на ее фоне рисуют портрет власти сладко-розовыми мазками. Вот, собственно, вся работа "идеологов" и "политологов". Дело, согласитесь, непыльное...

В общем, вот такой "тяни-толкай", вполне сбалансированная игра в четыре руки. "Ты - по-своему, я - по-своему, а вместе делаем общее дело", как говорил Ю.И. Деточкин инспектору ГАИ. И правда так...

Кстати, в связи с этим - что бы ни делала власть, разницы никакой.

Запрещает встречи "под Маяковским" - игра продолжается по прежнему сценарию. Только, конечно, усердствовать не надо - игры играми, а ребра - ребрами. Впрочем, кажется, на сей раз никто ничьим ребрам зла не желает...

Разрешит "лимонные вечера" - тоже, как сказано выше, ничего великого и ужасного не произойдет. "Из ничего и выйдет ничего".

В общем - меньше пафоса, повода для него нет... Впрочем, чем ниже повод - тем выше пафос. Закон жанра.

В принципе то же самое относится и к "и.о.оппозиции" уже официальной, системной. Тут выдумки поменьше, основательности побольше, но по сути те же самые игры. Как говорил врач-кожник: "Я ценю своих клиентов за то, что они не умирают, не выздоравливают и не будят меня по ночам".

Вот все это и есть прогноз - или диагноз - "политического процесса" на 2010-й.


Опубликовано в РГ (Федеральный выпуск) N5081 от 12 января 2010 г.